Глава 25
Наполненное свинцом небо, словно тяжелое покрывало, предвещающее беду, нависло над величественным дворцом фараона. Его серые оттенки отражались в золотых узорах на стенах, придавая им зловещий блеск. Меж высоких, украшенных иероглифами коридоров гулял тяжелый, пронизывающий ветер. Он приносил с собой мельчайшие песчинки, которые оседали в самых потаённых уголках, в складках тяжелых портьер и на резных капителях колонн.
Несмотря на мрачную атмосферу, слуги продолжали свою работу в привычном, почти механическом ритме. Кто-то скреб мраморные полы жесткой, изношенной щеткой, другие, сгорбившись под тяжестью корзин, подметали двор, где опавшие листья и мелкий песок смешивались с влажной землей, создавая унылый ковер. А кто-то, ссутулившись под пасмурным небом, стирал грязное бельё, погружая руки в ледяную воду.
Были и те, кто сновал туда-сюда, неся на подносах из полированного дерева еду, напитки в серебряных кувшинах и сочные, но теперь кажущиеся безрадостными фрукты. Слуги старались не замечать тревожных событий, которые потрясли их мир всего пару дней назад, но даже усердная, монотонная работа не могла оградить их от слухов оставляющих свой отпечаток.
— Ты слышала, что на великолепного сына и украшение двора напали? — шепотом произнесла одна из служанок, неся поднос с фруктами.
— Да говорят этого наёмника послали нубийцы, — подхватила вторая, шагая рядом.
— Интересно, что с ним сделает фараон?
— Вроде благой сын пытается получить из него информацию, — сообщила служанка.
— Красивых мужчин и так немного, а он решил устранить сразу двух наследников — и получил по заслугам, — усмехнулась вторая служанка, поправляя складки своего простого льняного синдона. Но тут её внимание привлекла фигура, скрывшаяся в тени у одной из массивных каменных колонн. Она без особого интереса взглянула на молодого человека, который, не поднимая головы, уткнулся в колени, будто уснув.
Когда девушки, шурша подолами, прошли мимо, обсуждая последние новости и сплетни дворца, Наим с трудом приподнял голову. Его глаза, потухшие и измученные бессонницей, с тоской уставились в пыльный пол. В последние дни он не мог найти покоя, его разум постоянно возвращался к той роковой ночи, словно к кошмарному сну. Он снова и снова видел холодный, зловещий блеск кинжала в руках Сифира и слышал ледяной, пробирающий до костей голос Шадира. Но эти мучительные воспоминания обрывались, когда взгляд падал на тонкое запястье его руки, где уже несколько дней красовался достаточно большой и болезненный синяк, отливающий багрово-синими оттенками.
Сейчас Наим снова посмотрел на свою кисть, вспоминая, с какой жестокостью Шадир схватил его, как его пальцы впились в плоть, оставляя глубокие следы. В груди больно кольнуло от обиды, словно острый осколок вонзился в сердце, а в ушах снова зазвучал повторяющийся, угрожающий голос: «Расскажи мне всё, пока я лично тебя не убил!»
Странная, неприятная дрожь пробежала по всему телу, живот скрутило от возникшего чувства тревоги и страха. Наим вновь, обхватив колени руками, уткнулся в них лицом, пытаясь спрятаться от мира и своих мыслей. Он не мог принять тот ужасный факт, что Сифир, его когда-то близкий друг, пытался убить наследника фараона. Но ещё труднее было признать, что когда-то дорогой ему человек теперь стал безжалостным наёмником.
***
Каменные стены, пропитанные плесенью, источали неприятный аромат сырости и гниения, напоминая дыхание древнего болота. Трещины, как шрамы на лице старика, зияли в камне, а бархатистый, местами слизистый мох, цеплялся за них, добавляя к запаху землистую горечь. Песок под ногами превратился в комки грязи, смешанные с чем-то вязким и сухим — остатками неведомых существ или давно забытых отходов, прилипающих к подошвам с отвратительным чавканьем. Даже маленькое окошко отсутствовало в этом гиблом месте, словно сама природа отвернулась от этой темницы, а солнце не могло пробраться сквозь весь этот мрак, оставляя лишь призрачные тени, танцующие в полумраке.
Застыв на коленях, скованный цепями Сифир, с болью хрипел, не поднимая головы. Тяжелые, ржавые оковы впивались в его запястья и лодыжки, оставляя глубокие следы на коже. Жгучая боль, пронзившая спину от ударов хлыста, была сродни укусам сотни скорпионов — каждый удар оставлял на его теле пульсирующий след. А стекающая по коже кровь казалась расплавленным железом, обжигая раны и смешиваясь с потом, создавая едкий, металлический запах. Сколько ударов он получил, казалось, невозможно было сосчитать, но каждое новое прикосновение хлыста отзывалось новой волной агонии. Но даже под взмахами хлыста, мужчина не проронил ни слова, сжимая зубы до скрипа, чтобы не выдать ни звука стона.
Он лишь вскинул глаза на застывшую перед ним фигуру, в позолоченном синдоне, обшитом красивой вышивкой. Ткань переливалась в тусклом свете, как чешуя дракона, а узоры, изображающие мифических существ, казались живыми в этом гнетущем пространстве. Янтарные холодные глаза, буквально вперились в наёмника, в них не было ни капли сочувствия, лишь ледяное любопытство и безжалостная оценка. И Сифир, усмехнувшись пересохшими губами, вновь поморщился от прожигающей боли в спине.
— Говори, кто тебя послал?! — раздался громкий, глубокий, тембральный голос, эхом отразившийся от сырых, холодных каменных стен темницы. Но даже вся ярость, заключенная в этом рыке, не смогла заставить Сифира выдать нужную ему информацию. Тогда в ход снова пошёл хлыст. Стражник, с жилистыми руками и свирепым выражением лица, с невероятной силой опустил его на спину Сифира. Резкий, обжигающий удар заставил того выгнуться дугой, а в последствии оскалиться, вскинув голову на старшего сына фараона.
— Говори! — снова приказал Каир, его глаза, холодные и пронзительные, как осколки льда, даже не поморщившись при виде искаженного от боли лица пленника. Но Сифир продолжил молчать, и тогда хлыст вновь обжог его спину, оставляя жгучий след, заставив мужчину зашипеть от боли. Удар за ударом рассекал кожу, кровь заливала спину, темной, густой струйкой, и вскоре начала впитываться в сухой, пыльный песок под его ногами. Но благой сын не желал ждать. Пока наёмник подвергался пыткам, его лицо оставалось непроницаемым, и спустя время Каир отправился с докладом к фараону, оставляя позади лишь стоны и запах крови.
Мрачный свет, едва пробивающийся сквозь свинцовые, тяжелые тучи, окрашивал стены тронного зала в холодные, серые оттенки. Воздух был густым и неподвижным, наполненным запахом древнего камня и едва уловимым ароматом благовоний. В этом тягучем полумраке распахнулись массивные двери, пропуская внутрь сына фараона. Каир, с гордо поднятой головой и привычным, почти каменным выражением лица, предстал перед отцом. Его взгляд, острый и проницательный, остановился на троне, а затем, склонившись в глубоком, но сдержанном поклоне, он выразил свое уважение.
— Каир, удалось выяснить, кто этот человек? — спросил фараон, его голос, глубокий и рокочущий, разнесся по залу, отражаясь от стен. А взгляд, устремленный на сына, был полон ожидания и легкой тревоги. Каир не спешил с ответом, его взор скользнул по залу, задержавшись на тени в дальнем углу, где Нэахим, как хищник, притаившийся в засаде, с напряженным лицом так же желал услышать ответ.
— Я хочу знать кто его послал?
— К сожалению я пока не знаю ответов на эти вопросы, — признался Каир, его плечи слегка опустились, но взгляд остался несгибаемым. — Но уверяю вас, отец, к рассвету я выбью из него всю информацию.
— Хорошо! — фараон кивнул, и его густые, темные брови, сошлись на переносице. — Как Яфеу? — внезапно спросил он, и в его голосе промелькнула нотка беспокойства.
— Он почти не пострадал, — сообщил Каир. — Несмотря на падение с такой высоты, он отделался лишь вывихом плеча. Его жизнь вне опасности.
— Раны Шадира более серьезные, однако он идёт на поправку, — решил дополнить Нэахим.
— Хорошо, можете идти, — разрешил фараон, махнув рукой украшенной массивными золотыми кольцами, в сторону дверей. Каир, не задерживаясь ни на секунду, вновь поклонился и покинул тронный зал, не бросив даже мимолетного взгляда в сторону отца, будто показывая, что между ними существовала невидимая стена. За ним тут же последовал Нэахим, и вскоре парни оказались в пустом дворцовом коридоре, где холодный камень стен отражал лишь их собственные тени.
— Что ты намерен делать? — машинально спросил Нэахим остановив брата.
— То, что сказал!
— Будешь пытать его без остановки? Не проще ли решить вопрос без этого? — снова спросил Нэахим, пытаясь унять нарастающее напряжение.
— Я не ты, договариваться с этим ублюдком не стану, — повысив голос, заявил Каир. Его взгляд, полный ярости, скользнул по Нэахиму, будто оценивая товар на полке, а затем остановился на его лице, выражая презрение.
— Должна же быть причина?
— У таких людей одна причина — сломить волю фараона! — повысив голос, пояснил старший брат, будто огласив приговор.
— Тогда почему он напал на Шадира и Яфеу? Ты и я первые претенденты на трон отца, — рассуждал Нэахим, полностью игнорируя раздраженное выражение лица собеседника. — Логичнее убрать нас с тобой!
— Задашь эти вопросы его трупу, после того как я узнаю всё лично, — бросил Каир, раздраженно развернувшись. Его накидка взметнулась, когда он направился прочь, прямиком в темницу, не обернувшись на брата, что сверлил его взглядом. До тех пор пока тот не скрылся из виду, Нэахим стоял на месте, будто раздумывая над собственными словами.
— Вахид! — позвал он, покосившись на колонну, за которой мелькнула тень. Тут же из-за нее выглянул тонкий силуэт, бросивший взгляд своих бирюзовых глаз на принца.
— Ты расспросил стражу, как я просил?
— Да, и думаю, ваши слова имеют смысл, сын любимый отцом, — произнес парень, медленно приблизившись.
— Что ты узнал? — Нэахим подался вперед, нетерпеливо ожидая ответа.
— В момент нападения рядом с украшением двора был ещё и слуга.
— Самина?! — тут же спросил Нэахим, однако Вахид лишь покачал головой, опровергая его догадку.
— Мне точно не сказали его имя, но уверен он видел момент нападения на наследника, и сможет что-то рассказать.
— Хорошо, я рассчитываю на тебя, — проговорил тот, улыбнувшись. Получив так называемое одобрение, слуга поклонился в знак уважения, а после скрылся из виду, оставив после себя лишь легкий аромат благовоний, который медленно рассеялся в воздухе после его исчезновения.
***
Закат окрашивал дворцовые стены в мерцающее золото, которое постепенно таяло в надвигающихся сумерках. Каждый камень, каждый выступ, казалось, впитывал в себя последние отблески дня, превращаясь в драгоценный слиток, медленно растворяющийся в синеве наступающей ночи. Мраморные полы блестели, как от пролитого масла, отражая тусклый свет и создавая иллюзию бесконечного пространства. Колонны, высокие, стройные, и статуи, застывшие в своих величественных позах, казалось, оживали в последних лучах солнца, отбрасывая длинные, танцующие тени, которые искажали их привычные очертания.
Усиленные патрули стражников мерно шагали по просторным коридорам, в тонких схенти, а копья, казалось, пронзали воздух с каждым их движением. Каждый раз, проходя мимо, они бросали косые, настороженные взгляды на Наима, который весь день просидел, уткнувшись головой в колени, словно пытаясь спрятаться от всего мира.
Никто не подходил к нему, никто не заговаривал, кроме одного человека. Заметив притаившийся силуэт, он опустился рядом. С легкой растерянностью, будто не зная, как правильно поступить, он коснулся опущенного плеча юноши. Ткань его одежды была грубой, но прикосновение — мягким и осторожным. Только тогда Наим вздрогнул, словно пробудившись от глубокого сна, и медленно поднял глаза на стражника.
— Наим, что случилось? — с тревогой произнес Хоатим. Его голос был низким, но в нем отчетливо слышались нотки беспокойства. Лицо стражника, обычно строгое и непроницаемое, сейчас было искажено сочувствием. Но юноша лишь взглянул в его встревоженное лицо, в эти глаза, полные участия, и снова отвернулся, словно не в силах вынести чужого взгляда. Как рассказать, что человек, которого он считал почти семьей, погиб, а потом оказался жив и пришел за ним в самое сердце Египта? А мысль о темнице, где держали Сифира, о холодных камнях и сырости, и того хуже, пробивала на дрожь, заставляя его тело сжиматься от невыносимого страха.
— Это из-за произошедшего? — вдруг спросил Хоатим. Этот вопрос, такой прямой и неожиданный, заставил Наима вздрогнуть еще сильнее, будто его застали врасплох. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а сердце забилось быстрее, предчувствуя неизбежность разговора.
— Ты знаешь?
— Конечно, нападение на наследников без внимания не останется, — спокойно объяснил стражник. На мгновение он заметил удивление, мелькнувшее в глазах юноши, но тот быстро взял себя в руки, скрыв эмоции за привычной маской безразличия. Наим снова опустил голову, но уже не прятал лицо в коленях, его взгляд устремился куда-то вдаль.
— Хоатим, ты можешь мне помочь? — обратился слуга к своему собеседнику.
— Что угодно! — с улыбкой отозвался тот.
— Мне нужно поговорить с тем, кто напал на наследников, — неожиданно признался Наим. Хоатим напрягся, его широкие плечи стали еще шире, а взгляд не отрывался от юноши, словно он не верил услышанному.
— Помоги мне пройти в темницу.
— Ты серьёзно? — изумленно переспросил Хоатим, и его брови поползли вверх. — Зачем тебе это?
— Шадир пострадал из-за меня, — признался Наим, сжимая руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели.
— Из-за тебя?! — переспросил Хоатим с изумлением. На мгновение он будто потерял дар речи, но, взглянув на решительное лицо юноши, все сомнения исчезли. Наим был полон злости при воспоминании о том, как Сифир направил на него клинок, и эта злость горела в его глазах. Конечно, его слова были скорее предлогом, чтобы избежать лишних вопросов, но в глубине души он действительно хотел узнать правду — почему Сифир решил убить третьего сына фараона.
Когда солнце скрылось за горизонтом, окутывая дворец мягкой тенью, прохладный ветерок поднял в воздух мелкие песчинки, которые проникали в самые укромные уголки здания, шепча древние истории. Факелы уже горели, отбрасывая танцующие огненные блики на старые каменные стены, а стражники заняли свои места, готовые к долгому ночному дежурству.
Хоатим, спустившись в подземелье, ощутил на себе тяжесть сырого воздуха и запах плесени, смешанный с ароматом горящих факелов. Он внимательно осмотрелся, и его взгляд остановился на одном из стражников, что нервно переминался с ноги на ногу.
— Давно стоишь?
— Есть такое, — ответил стражник, его глаза были чуть прищурены от усталости, а голос звучал слегка сонно.
— Я подежурю, сходи на кухню перекуси, — сказал Хоатим, похлопав его по плечу. Мужчина благодарно кивнул, и, убедившись, что тот принял его пост быстро удалился.
Хоатим проводил его взглядом, а затем тихо покашлял, подавая сигнал. Вскоре появился Наим, осторожно ступая по каменному полу. Не произнося ни слова, Хоатим отпер массивный засов одной из ближайших дверей, и медленно открыл её перед юношей, приглашая того в кромешную тьму.
— У тебя мало времени!
— Спасибо, — быстро ответил Наим, и поспешно вошёл в темноту камеры, словно растворяясь в ней. Как только дверь закрылась, Хоатим спокойно выпрямился и осмотрелся вокруг, будто ничего необычного не происходило.
Холод, тяжелый и затхлый, пропитавший стены гнилью, проникал в каждую щель, обволакивая помещение мрачной безысходностью. В воздухе висла густая, вязкая тина, от которой казалось, что даже дыхание становится тяжелым и прерывистым. Песок под ногами был испачкан темными пятнами, которые даже в полумраке бросались в глаза, словно кровавые следы, оставленные давно забытыми страданиями. Наим почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а в груди сжалось что-то настолько сильно, что стало трудно дышать.
Когда глаза наконец привыкли к темноте, он смог разглядеть в глубине небольшой камеры силуэт мужчины — почти голого, скованного цепями, которые тянулись в разные стороны, натягивая кожу и мышцы пленника до предела. Голова была опущена, будто вот-вот могла оторваться, а кожа, покрытая темными полосами, напоминала окрас редкого зверя, чьи шрамы рассказывали о бесконечных мучениях.
Проглотив ком в горле, Наим осторожно сделал шаг вперед, чувствуя, как холод проникает в кости, а сердце бьется все громче. Вскоре юноша остановился перед Сифиром, боясь даже дышать, чтобы не нарушить хрупкую тишину. Сквозь мрак проступали следы пыток, застывшие на обнаженной спине пленника. Раны были глубокими и длинными, словно острые лезвия разрезали плоть, оставляя после себя кровавые борозды, из которых медленно сочилась темная, густая кровь. Кожа вокруг них была воспалена и отекла, местами отслаивалась, обнажая сырую, болезненную мякоть. Казалось, что каждая рана — это отдельная история боли, рассказанная без слов, но с такой силой, что она резала душу. От увиденного ноги Наима подкосились, и он, не в силах сдержать волну отчаяния, опустился на колени, протягивая дрожащие руки к лицу Сифира.
Пальцы едва коснулись иссохшей кожи, и тут же ощутили холод и жесткость, словно Наим прикоснулся к камню, а не к живому человеку. Взгляд пленника, хоть и затуманенный болью и усталостью, вдруг встретился с его глазами — и в них мелькнуло что-то живое, что-то, что не смогли погасить цепи и пытки.
— Что они с тобой сделали? — спросил парень, осторожно приподнимая тяжелую, окровавленную голову пленника.
— Ты пришёл… — прохрипел Сифир, пытаясь выдавить подобие улыбки на разбитых губах.
— Сифир!
— Не бойся… всё хорошо, — прошептал пленник, хотя его слова звучали как предсмертный хрип.
— Зачем? — спросил Наим дрожащим голосом. На мгновение перед глазами вновь пронесся образ сверкающего клинка, который тогда казался предвестником его собственной смерти, и он невольно вздрогнул, словно почувствовал удар. Сифир сразу ощутил дрожь в руках Наима, но, подавляя острую боль, смог слегка улыбнуться.
— Ты же… из-за него не можешь покинуть дворец, — прошептал Сифир.
— Что?! — изумился Наим сказанным словам.
— Я видел, как он касался тебя, — объяснил Сифир, с трудом подавляя приступ тяжелого кашля, который сотрясал его израненное тело. — Из-за него ты не пошёл со мной.
Каждое слово, произнесенное мужчиной, ударяло Наима током, пронзая его до глубины души. Он не мог поверить, что именно это стало причиной нападения Сифира на наследника фараона, или просто он не хотел в это верить, отчаянно цепляясь за любую другую версию. Но факт оставался фактом: Сифир совершил необратимый поступок, бросив вызов самой власти, и теперь расплачивался за него кровью. Однако Наим не собирался с этим мириться и был полон решимости, о чём сразу же сообщил пленнику.
— Я вытащу тебя!
— Не глупи… у меня нет нужной им информации, и как только сын фараона устанет играться… он меня казнит, — ответил Сифир, с горькой усмешкой.
— Я сделаю всё, чтобы не допустить этого! — поклялся Наим.
— Наим! — раздался голос у двери, эхом отражаясь от сырых стен темницы. Задерживаться не стоило, и, отстранившись от пленника, Наим быстрым шагом направился к выходу, бросив лишь мимолётный взгляд на неподвижную, застывшую фигуру Сифира, чьи глаза, казалось, всё ещё преследовали его. Едва переступив порог темницы, он без остановки двинулся к лестнице, намереваясь как можно скорее покинуть мрачное подземелье. Казалось, он вот-вот перейдёт на бег, чтобы сбросить с себя гнетущую атмосферу, но крепкая рука Хоатима схватила его за плечо и резко остановила.
— Что он тебе сказал? — машинально спросил тот, вперившись взглядом в парня.
— Ничего! — коротко ответил Наим, пытаясь отвести глаза.
— Наим! — позвал Хоатим чуть громче, чем планировал, и его голос, усиленный эхом подземелья, прозвучал как удар. Этот звук мгновенно вернул слугу в реальность, и тот застыл, растерянно глядя в лицо стражника, словно только что очнулся от сна.
— Извини, — произнёс Хоатим, чуть ослабив свою хватку, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. — Я не хотел тебя напугать.
— Всё в порядке, спасибо за помощь, — поблагодарил Наим, пытаясь восстановить самообладание. Он уже собирался было уйти, но Хоатим настиг его уже в дворцовом пустом коридоре, вновь остановив. Сделав шаг вперёд, он заметно сократил расстояние между ними, и Наим, не понимая, чего ожидать, инстинктивно отпрянул назад. Его спина упёрлась в холодную, шершавую колонну, и парень, чуть сжавшись, встретился взглядом с нависшим над ним стражником.
Будто чем-то заворожённый, Хоатим медленно, почти невесомо провёл пальцами по руке слуги, его прикосновение было лёгким, как пёрышко, пока ладонь не коснулась плеча, а после и щеки. Каждое касание было медленным, будто тот и впрямь пытался спугнуть юношу, но при этом уверенным, почти властным. Наим же стоял неподвижно, словно статуя, не зная, как реагировать, и лишь просто смотрел в глаза так называемого собеседника, в которых читалось что-то непонятное. Даже когда рука Хоатима замерла на его лице, Наим лишь сжал губы, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.
— Хоатим?! — произнёс Наим, когда тот наклонился ближе. Юноша буквально вжался в каменную колонну, до боли в спине, когда губы стражника замерли в паре сантиметров от его лица. Наим ощутил его горячее дыхание на своей коже, а после пальцы на собственных руках начало покалывать от странного, незнакомого чувства.
Хоатим, прищурившись, попытался что-то прошептать Наиму, но его слова оборвал внезапный грохот. Оба вздрогнули и обернулись, заметив в нескольких метров от них Тотэйя, уронившего поднос, с привычным недовольным выражением лица, которое, казалось, было высечено на его юном лице.
— Ой, поднос упал! — натянуто произнес он, медленно наклоняясь, чтобы поднять блестящий металлический предмет с каменного пола. Как только поднос снова оказался у него в руках, Хоатим, словно по негласному сигналу, отошел в сторону, освобождая пространство для Наима.
— Наим, тебя начальник прислуги искал, — сообщил Тотэй, все так же хмурясь, ровным голосом, без единой нотки извинения. Наим кивнул, бросил косой, полный неясного беспокойства, взгляд на стражника и поспешил уйти, будто спасаясь от невидимой погони.
Заметив, как быстро удаляется парень, Хоатим сделал несколько шагов ему вслед. Но стоило мужчине приблизиться к Тотэйю, как тот преградил ему путь, выставив перед собой поднос. Эта, казалось бы, незначительная помеха мгновенно остановила стражника, заставив взгляд, полный раздражения, встретиться с холодными, проницательными глазами слуги.
— А ты куда собрался? Про тебя речи не было, — спросил Тотэй, его голос был тих, но в нем чувствовалась скрытая угроза.
— Слыш мелкий… — зарычал Хоатим, напрягая мышцы на шее.
— Не лезь к нему, по-хорошему прошу! — внезапно стальным тоном произнес Тотэй. Его слова заставили стражника напрячься и даже сжать кулаки, но слуга не отступил. — Чего бы ты ни хотел от Наима, держись от него подальше!
— Не тебе мне что-то запрещать раб, — рыкнул Хоатим.
— Да ну? — раздраженно буркнул юноша, и прежде чем стражник успел отреагировать, он резко ударил подносом в грудь Хоатима. Как только холодная металлическая поверхность коснулась его обнаженной, мускулистой груди, Тотэй отступил, и поднос, словно по волшебству, оказался в руках Хоатима.
— Где кухня, ты знаешь, — бросил Тотэй на прощание, а затем, развернувшись, быстро ушел, оставив мужчину одного в пустом, теперь уже звенящем тишиной коридоре, с подносом в руках и недоумением на лице.