Глава 3
Золотистое солнце, как расплавленное золото, заливало пустыню, окрашивая песок в медно-красные тона, переливающиеся всеми оттенками от нежного абрикосового до глубокого терракотового. Жаркий и вполне обычный день застал дворец фараона за привычными делами. Воздух был густым и неподвижным, пропитанным ароматами специй и нагретой земли. Но было и то, что крайне отличалось от привычных будней. Царский двор заполонили купцы с различными товарами, привезёнными с дальних земель. Их верблюды, нагруженные до предела, медленно брели по раскаленному камню, а сами торговцы, облаченные в яркие, расшитые золотом одежды, громко переговаривались, привлекая внимание. Самые высококачественные и дорогие ткани, такие как тончайший шелк, сотканный в далеких землях, и драгоценные камни, сверкающие в лучах солнца, конечно, на прямую были отправлены фараону. А более низкий сорт, например, грубые шерстяные ткани и глиняная посуда с простыми узорами, уже разбирали слуги.
Наим и Тотэй замерли на одном из балконов, наблюдая за происходящим со скукой, которая читалась в их слегка приподнятых бровях и ленивых взглядах. Юноши не спускались, предпочитая оставаться в тени, но и без внимания не оставили привезённые диковинки, что приковали внимание слуг. Их взгляды скользили по экзотическим фруктам, невиданным птицам в клетках, издающим странные звуки, и по сверкающим украшениям, которые, казалось, были созданы из звездной пыли.
— Вряд ли нам хватит денег, купить что-то, — с досадой заметил Тотэй.
— Нечасто купцы приезжают. Я думал во двор чужеземцев не пускают, — пробормотал Наим, подперев подбородок ладонями.
— Так и есть, только те, у кого есть табличка с печатью фараона могут торговать во дворце.
— Интересно, а этот шелк они привезли лишь для фараона? — спросил Наим тяжело зевнув. Собеседник слегка напряг глаза, ловя во внимание мужчин что бережно относили ткани и украшения прямиком во дворец.
— У фараона четыре сына, думаю для них большинство товаров! — рассказал юноша, перехватив зевоту. Наим покосился на Тотэйя, одарив его взглядом, полным любопытства и невысказанных вопросов.
— У фараона есть дети?
— А у кого их нет? — вопросом на вопрос ответил тот. Покосившись на парня Тотэй смерил его взглядом, и заметив некое недоумение не спеша потянулся, разминая пальцы рук а после и сами плечи.
— Четыре принца, и все они и претенденты на трон повелителя. Пока не ясно кто его займёт, ведь дети фараона не особо появляются на публике, — с ноткой скуки, словно пережевывая давно знакомую истину, произнес Тотэй.
Однако его слова, как холодный ветерок, пронесшийся по спине, заставили Наима напрячься. Парень невольно вспомнил события минувшей ночи и незнакомца, которого он встретил под объятьями звездного неба. Образ и голос того человека, окутанные таинственным сиянием и звучащие, как древняя мелодия, казалось, оставили неизгладимый след в глубине сознания слуги, заставляя его раз за разом возвращаться к этой встрече, как мотылька к манящему огню. В груди поселилось странное щемящееся чувство, что заставило его покосится на Тотэйя.
— А среди детей фараона есть тот, кого зовут Шадир?
— Третий сын его величества Шадир носит титул «Украшение дворца», хладнокровный и наверно самый коварный из всех наследников, — проговорил Тотэй, прикрывая рот рукой, чтобы сдержать зевок. Он произнес это совершенно без задней мысли, но каждое его слово заставило Наима напрячься. Заметив, как изменилось лицо собеседника, юноша, все еще зевая, покосился на него и свел брови на переносице.
— А, к чему ты спросил? — прозвучал вопрос парня, в голосе которого отчетливо слышалось подозрение. Его глаза, сузились, внимательно изучая лицо собеседника. Но ответа не последовало, лишь тишина, густая и давящая, повисла в воздухе. Разум Тотэйя, словно по собственной воле, начал рисовать в воображении картины произошедшего. На его лице, обычно спокойном, начали появляться тени: сначала легкое недоумение, затем нарастающая тревога. Казалось, он прокручивал в голове различные сюжеты, связанные с наследником, каждый из которых был мрачнее предыдущего. Чем дальше заходило его воображение, тем сильнее и яростнее изгибались его тонкие брови, почти скрывая глаза. В итоге, он резко шарахнулся в сторону, словно от внезапного удара, и только этот резкий, почти панический жест наконец привлек внимание Наима, который до этого момента казался погруженным в свои мысли.
— Только не говори, что…
— Что?! — не понял Наим.
— Ты, что-то сделал с сыном фараона?! — сдавленно спросил Тотэй.
— Что за глупости? Нет конечно! Просто… — Наим запнулся, и на долю секунды его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он пытался ухватить ускользающую мысль, затерянную в лабиринте собственных чувств. В голове снова вспыхнул образ Шадира, яркий и отчетливый, как летний закат. Огненные пряди, как языки пламени, обрамляли сильное, чуть угловатое лицо, крепкое тело, которое он запомнил так отчетливо, ощущая его мощь даже на расстоянии. И эти тонкие губы, изогнувшиеся в такой манящей, чуть насмешливой улыбке, обещавшей что-то запретное и волнующее. А глаза… эти непривычные, глубокие, янтарные глаза, которые, казалось, видели его насквозь, проникая в самые потаенные уголки души.
Каждая деталь — резкая линия скулы, блеск дорогого шелка, струящегося по плечам, даже легкий наклон головы, полный уверенности — слилась в единый, незабываемый образ. Шадир, будто поселился в его памяти, став навязчивым видением, и теперь Наим чувствовал, что избавиться от него не сможет, даже если очень захочет, как от сладкого, но опасного яда.
— Просто подумал, каковы другие дети фараона?
— Слава Ра-Хорахти не пугай меня так, — попросил Тотэй двинувшись к парню. Заняв прежнее место рядом Тотэй вновь бросил взор на торговцев.
— Пошли посмотрим, может что-то да приглянется.
— Да, пошли! — согласился Наим, отстранившись от каменных перил. Переглянувшись, парни направились во двор, думая присмотреть что-то из привезенных торговцами товаров.
***
Фараон, с гордостью прохаживаясь среди развешанных полотен ткани и свертков, с неподдельным интересом рассматривал шелк, бархат и другие драгоценности. Слуги несли привезённые товары в руках: где были тончайшие ткани из далекой Сирии, окрашенные в яркие, невиданные цвета, и мягкий, как облако, бархат из земель за Евфратом. Среди них сверкали самоцветы, привезенные из пустынных рудников, и искусно выкованные золотые украшения, чьи узоры напоминали о древних богах. Сам торговец, склонив голову в глубоком поклоне, не смел поднять глаз, пока правитель оценивал качество привезенного товара.
— Прекрасный бархат, есть на что бросить взгляд.
— Надеюсь, мои товары придутся вам по вкусу, о правитель, — сдержанно и с почтением произнёс торговец. Фараон, окинул мужчину взглядом, в котором читалось явное удовлетворение, медленно опустил взгляд на разложенные перед ним сокровища. Затем, едва заметно махнув рукой в золотом браслете, тем самым пригласив гостя подняться с колен. Торговец послушно встал, а правитель, продолжил с интересом рассматривать диковинные товары.
— Как дела на западе?
— Нубийцы не принимают никаких действий, всё спокойно. Торговля идёт гладко, — ответил мужчина.
— Хорошо, но нужно быть на стороже, люди переменчивы Алилим! — подметил фараон коснувшись шелкового лоскута.
— Я и мои люди поклялись в верности самому Ра, и, если что-то заметят, я немедленно прибуду.
— Откуда этот шелк?! — спросил фараон и его взгляд скользнул по серебряной кайме, шелка оценивая тонкость ручной работы, которая не ускользнула от его внимательного взора.
— Персия, мой повелитель!
— Хорошая работа, я возьму его! — прозвучал властный голос фараона, и в его глазах мелькнул огонек удовлетворения. Эти слова, как холодный душ, окатили Алилима. Несмотря на внутреннее смятение, он сумел сохранить внешнее спокойствие и склонился в глубоком, исполненном должного уважения поклоне, касаясь лбом пыльного пола. После того, как фараон, неспешно перебирая пальцами драгоценные камни и тончайшие ткани, выбрал еще несколько товаров, торговцы, с облегчением вздохнув, покинули залитую солнцем территорию царского двора. Вскоре все вернулось в привычное русло: шумные голоса придворных стихли, и слуги, будто и не было этих экзотических диковинок, привезенных из дальних земель, вернулись к привычным обязанностям.
Лунный свет, как серебряная вуаль, мягко опустился на бескрайние песчаные горы, разливаясь по их бархатистым склонам и проникая в самые темные, таинственные уголки, где прятались ночные тени. Вершины величественных пирамид, словно древние стражи, засияли в его холодном, призрачном свете, отражая его мириадами мерцающих граней. В то же время, массивный дворец фараона, окутанный завесой ночи, погрузился в густую, непроглядную тьму, лишь редкие отблески луны пробивались сквозь высокие окна, создавая причудливые узоры на каменных стенах.
Стражники, чьи шаги отдавались глухим эхом в тишине коридоров, двигались размеренно и неумолимо, выискивающие свою добычу в лабиринте дворцовых залов. Их взгляды, острые и внимательные, скользили по потаенным углам, примечая малейшее движение, любой намек на опасность. В одном из таких патрулей, чья задача была оберегать покой фараона, находился Хоатим. Его отряд, состоящий из четырех закаленных стражников, двигался вдоль северного крыла, где воздух был пропитан запахом древнего камня и легким дуновением ветра. Их глаза то и дело обращались к мерцающим факелам, чье пламя отбрасывало дрожащие тени на стены, то к призрачным фигурам слуг, мелькающих в проходах, спешащих исполнить свои ночные обязанности.
— Правду говорят, что нубийцы готовятся к войне? — спросил шедший впереди мужчина.
— Если так, то скоро мы об этом узнаем, — подметил идущий рядом стражник.
— Вот псы, и чего им не сидится на месте?
— Ты видел хоть одного нубийца? Вот я нет, — пояснил третий стражник, вклинившись в диалог. Пока мужчины, чьи голоса сливались в неразборчивый гул, переговаривались друг с другом, Хоатим, шедший чуть в стороне, заметил краем глаза пару слуг, среди которых в один миг узнал Наима. Парень, чья юная фигура казалась хрупкой на фоне массивных стен, не спеша двигался вслед за мужчиной, что вел его в сторону кладовой.
В момент, когда их пути пересеклись, зрительный контакт столкнулся со стражником. Стоило синему, как летнее небо, взору парня поймать в омут своих глаз Хоатима, как мужчина, чье лицо было скрыто тенью, улыбнулся ему, а после даже подмигнул, словно старый знакомый, делящийся тайной. Ответной реакции от слуги не последовало, но резко опущенные в пол глаза, будто испуганные или смущенные, привлекли больше внимания, чем ожидающая улыбка, застывшая на лице стражника.
Когда стражники, чьи шаги затихли вдали, скрылись за поворотом, Наим вновь вскинул глаза, но только на широкую спину шедшего впереди человека. Бритый наголо, с хмурыми и резкими чертами лица, начальник прислуги двигался вперед, не обращая никакого внимания на слугу, что покорно следовал за ним, как тень, привязанная к своему хозяину.
— Ты ещё не бывал в винном погребе? — холодно спросил мужчина.
— Нет!
— В обязанности слуг входит, не только уборка дворца, но и выполнение обязанностей подачи напитков и блюд, — решил осведомить тот. Наим, конечно, был в курсе. Однако, чтобы получить право подавать еду и напитки самому фараону, и другим знатным особам, требовалось приложить немало усилий. Усердие в обучении, оттачивающее каждое движение до совершенства, и безупречное исполнение своих обязанностей, могли привлечь внимание вельмож, если слуга оказывался им по нраву. Но существовал и более надежный путь к расположению влиятельных людей и повышению своего положения — получить от них в дар украшение, выкованное из золота и самоцветов. Это служило знаком их покровительства, незримой нитью, связывающей слугу с могуществом. Даже такой, казалось бы, простой способ был практически недостижим для низших слуг. Ведь их труд проходил вдали от глаз знати и фараона, в пыльных подсобных помещениях и на кухнях, где их старания никто не мог заметить, в то время как высшие чины редко появлялись в этих местах, предпочитая залитые солнцем террасы и роскошные покои.
Но случались и другие, менее регламентированные моменты. Если посреди ночи, когда тени сгущались в покоях, кто-то из высоких чинов, охваченный внезапным желанием насладиться прохладными напитками и изысканными блюдами, подавал знак, стража могла привлечь любого слугу, оказавшегося поблизости. Не у всех знатных особ были личные подопечные, приставленные к ним для подобных нужд. В Египте назначение на должность личного слуги принца, или другого высокопоставленного члена царской семьи, было не просто работой, а целым ритуалом, серьёзным отбором, где решающую роль играли не только знатное происхождение, отточенные навыки, безупречное физическое и моральное состояние кандидата, но и глубокое доверие со стороны самого двора.
Кандидаты всегда были юны, их тела ещё не знали усталости, ведь физическая выносливость и молниеносная мобильность были в приоритете, позволяя им быть на шаг впереди любого желания своего господина. Внешность так же играла немаловажную роль, ведь придворный слуга был не просто исполнителем, а частью «образа» принца: его стройная фигура, ухоженное лицо и безупречная осанка подчёркивали блеск и юную свежесть самого наследника трона. Но даже при таком тщательном отборе, после долгих, изнурительных лет службы в низине, когда молодость начинала уступать место первым признакам усталости, возвышение давалось с трудом, оставляя людей на начальной ступени.
— Сейчас отнесёшь вино в восточное крыло, а после возвращайся к своим обязанностям.
— Понял! — смиренно ответил юноша, когда они приблизились к винному погребу. Склад, где хранились вина, по размерам и расположению напоминал обычную кладовую, но с более суровым, чем домашний уют, характером. Вместо аппетитных запасов провизии, всё пространство было заполнено рядами глиняных амфор, чьи округлые бока тускло отражали свет факелов, и массивными деревянными бочками, источающими запах выдержанного дуба. Воздух был густым и терпким, словно концентрированный эликсир, от чего Наим невольно поморщился, ощущая пьянящий аромат, который, казалось, проникал в самые легкие.
Под пристальным, нетерпеливым присмотром начальника прислуги, чье лицо было непроницаемо, как маска, Наим взял один из небольших, удобно лежащих в руке кувшинов, и, следуя за мужчиной, направился в восточное крыло. Эта часть дворца была особенно значимой и, по слухам, малоизученной, ведь именно здесь, за резными дверями и тяжелыми портьерами, располагались покои самого фараона и других высокопоставленных особ. Даже стены и колонны здесь отличались от более скромных помещений, украшенные особенно яркими и заметными росписями, изображающими сцены из жизни богов и героев.
Главный слуга привел юношу на лоджию, скрытую от посторонних глаз тонкими, полупрозрачными тканевыми полотнами, которые колыхались от малейшего движения воздуха. По гладкому, отполированному до зеркального блеска мраморному полу уже скользил прохладный ночной ветерок, лаская босые ноги слуги, вызывая легкую дрожь. Наим замер, вглядываясь сквозь трепещущие занавески, где в мягком свете луны виднелся высокий, статный мужской силуэт, окутанный аурой власти и спокойствия.
Лишь когда начальник прислуги, едва заметным кивком головы, подал ему знак, парень, собравшись с духом, двинулся с кувшином к величественной фигуре. Его ноги ступили на мягкие, роскошные ковры, чей ворс приятно щекотал кожу, а взгляд сразу же нашел пустой кубок, стоящий на низком столике. Не произнеся ни слова, Наим, стараясь не выдать своего волнения, наполнил его терпким, бардовым вином, чья густая жидкость медленно стекала по стенкам.
Когда кубок был полон до краев, юноша отступил на шаг, но словно что-то почувствовав, невидимую вибрацию в воздухе, поднял взгляд на величественную фигуру. По телу пробежала внезапная, острая дрожь, когда его глаза уловили длинные, ниспадающие до самой спины огненные пряди волос, которые мягко касались широкой, сильной спины знатного господина. Однако юноша не успел даже среагировать, как холодные, пронзительные янтарные глаза этого человека, словно два драгоценных камня, переместились на него. Наим замер, словно зачарованный увиденным лицом, в котором сочетались суровая красота и некая таинственная глубина, не в силах отвести взгляд.
— И вновь ты явился по моему зову, — вдруг проговорил он, изогнув губы в чарующей приятной улыбке.
— Шадир! — вырвалось у слуги. Мужчина, стоявший неподалеку, едва не подпрыгнул от неожиданности, словно его ударили током. Его глаза, обычно внимательные и настороженные, расширились от изумления, как у испуганной птицы, и он даже осмелился поднять голову, намереваясь упрекнуть дерзкого юношу, чьи слова были столь внезапным и неожиданным.
— Как ты смеешь… — начал было он, но легкий, почти невесомый жест руки Шадира, изящно поднятой в воздухе, мгновенно остановил его. Этот жест был полон невысказанной власти, заставляя мужчину замолчать, словно его рот был запечатан. Тем не менее, слова начальника прислуги, хоть и оборванные, достигли Наима, и тот, вздрогнув всем телом, будто от холода, опустил голову в знак глубокого почтения и, возможно, раскаяния за свою дерзость.
— Оставь нас! — раздался приказ.
— Как пожелает украшение дворца! — машинально отозвался мужчина, без всякой интонации. Он попятился, его движения были плавными и осторожными, словно мужчина боялся потревожить невидимую ауру, окружающую Шадира. Начальник прислуги не смел выпрямиться, его спина оставалась согнутой, пока он не скрылся за легкими, полупрозрачными занавесками, сотканными из тончайшего шелка, которые колыхались от малейшего сквозняка.
Мужчина исчез, оставив слугу наедине с самим сыном фараона. Чувствуя гнетущее напряжение, Наим не смел шелохнуться или заговорить, пока Шадир не двинулся к нему. Легкое, почти незаметное движение — и вот сильные, крепкие пальцы коснулись опущенного подбородка Наима, мягко призывая поднять голову. Как только глаза Наима замерли на божественном лике наследника, он застыл под этой таинственной улыбкой и янтарными глазами.
Под лунным блеском огненный цвет волос Шадира чуть потемнел, приобретя оттенки раскаленной меди, но не лишился своего великолепия, словно сам солнечный диск запутался в его прядях. На шее и плечах засиял ускх — ожерелье-воротник из искусно выкованных золотых пластин, каждая из которых была украшена россыпью драгоценных камней: глубоких сапфиров, сверкающих изумрудов, и мерцающего опала, переливающегося всеми цветами радуги. Между ними, словно капли застывшего лунного света, сияли жемчужины, добавляя украшению царственной роскоши. От золотых наручей, плотно облегающих сильные запястья, вдоль рук тянулись тонкие позолоченные узоры, напоминающие извивающихся змей или священные иероглифы, красиво очерчивая каждую мышцу, каждый изгиб его могучего тела. Под одеянием из тончайшего белого льна, сотканного из нитей, просматривались рельефные кубики сильного пресса, и даже очертания сосков, которые не могла скрыть эта невесомая ткань, выдавая его безупречную физическую форму.
— А ты дерзок, раз смеешь смотреть на меня!
— Прошу прощение украшение дворца, я… забылся, — прошептал юноша, дрожащим голосом, готовым вот-вот оборваться. Он пытался отвести взгляд, но пальцы Шадира, крепкие и холодные, сжали его подбородок с неожиданной силой, заставляя встретиться с его глазами.
— Поздно отводить взгляд, — подметил Шадир с ухмылкой. Когда взгляд принца, скользнул по лицу слуги, отмечая бледность кожи, почти прозрачную на свету, и тонкость линий. Шадир отступил, оставив после себя ощущение легкого озноба. Как только Наим высвободился, то пытаясь вернуть себе самообладание, снова опустил глаза, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Он прекрасно понимал, что столь неподобающие действия — произнесенное имя и неразрешенный взгляд в сторону принца — не останутся без последствий, и понести за собой вполне оправданное наказание.
— Можешь идти! — произнёс Шадир. Наим, не смея поднять взгляд, мгновенно покинул его, и вскоре шаги затихли на каменных плитах. Едва тонкие, полупрозрачные занавески колыхнулись, скрывая слугу, как лицо наследника преобразилось. Улыбка, прежде сдержанная, теперь расцвела, обнажая острые, почти звериные черты, словно хищник, почувствовавший добычу. Он опустился на низкую деревянную кушетку, обитую мягким, бархатистым полотном, и неторопливо, будто смакуя каждый момент, взял в руки тяжёлый серебряный кубок, наполненный густым, багровым вином
— Может повеселится немного? — спросил он, обращаясь скорее к своему отражению в вине, где лунный свет, пробиваясь сквозь жидкость, окрашивал его в тревожный алый цвет, напоминающий кровь.