Неожиданный гость
Сознание возвращалось к Сигме медленно, как утренний туман, рассеивающийся над городом. Первое, что он почувствовал, — тупая, пульсирующая боль в левом боку, отдающая в плечо. Второе — запах: смесь старого дерева, дешёвого одеколона и чего-то сладковатого, напоминающего вишнёвое варенье. Третье — голос. Высокий, звонкий, с неуёмной энергией, которая, казалось, заполняла всё пространство.
— …и представь себе, он говорит: «Ты не имеешь права так поступать!» А я ему: «Право — это то, что я сам себе даю!» И знаешь, что он сделал? Он замахнулся на меня! На меня! Представляешь, какая наглость? Но я же не дурак — я просто исчез, а он ударил воздух и упал. Вот это был спектакль!..
Сигма с трудом разлепил веки. Потолок был белым, но с длинной трещиной, похожей на извилистую реку. Где-то слева горела лампа с абажуром в виде циркового шатра. А над ним, нависая с выражением безграничного восторга, сиял ярко-голубой глаз — второй был прикрыт карточной маской, но и тот, казалось, улыбался.
— Гоголь, — прохрипел Сигма, чувствуя, как пересохло в горле. — Заткнись.
— А-а-а! Ты очнулся! — Гоголь подскочил на месте, едва не сбив торшер, и захлопал в ладоши. — Какой чудесный день! Ты жив, ты дышишь, ты говоришь! Я уже думал, что ты никогда не откроешь глаза, и тогда мне пришлось бы устроить тебе пышные похороны с фейерверком и оркестром, но потом я вспомнил, что ты терпеть не можешь шум, так что пришлось бы всё отменить. Но ты очнулся! Какое счастье!
Сигма прикрыл глаза и медленно выдохнул. Голова гудела, в ушах стоял звон, но он уже начал вспоминать: Мерсо, камера, допросы, Фёдор с его вечной улыбкой. А затем — побег. Взрыв. Чья-то рука, схватившая его за плечо, и резкая боль в боку. И вот он здесь, в незнакомой комнате, а перед ним — человек, который совсем недавно был его врагом.
— Где я? — спросил Сигма, пытаясь приподняться на локтях. Но боль в боку тут же напомнила о себе, и он с шипением упал обратно на подушку.
— У меня! — Гоголь гордо выпрямился, расправив плечи, словно только что выиграл премию «Лучший спаситель года». — Добро пожаловать в моё скромное убежище! Здесь есть всё для комфортной жизни: чай, печенье, парочка заминированных комнат на случай незваных гостей, и даже горячая вода… если подождать полчаса, пока нагреется бойлер. Но главное — здесь безопасно. Фёдор тебя не найдёт, обещаю.
Сигма перевёл взгляд на комнату. Она была маленькой, но уютной: старый диван с выцветшей обивкой, книжные полки, заваленные театральными афишами и нотами, на стене висели маски — смеющаяся и плачущая. В углу стоял манекен в клоунском костюме, а на подоконнике — несколько засохших цветов. Всё это дышало хаосом, но в этом хаосе чувствовалась какая-то странная гармония.
— Зачем ты меня спас? — тихо спросил Сигма, глядя в потолок. — Твой план требовал моей смерти. Ты сам говорил, что я — лишь пешка, которую можно принести в жертву.
На мгновение в комнате повисла тишина. Гоголь перестал улыбаться — его лицо стало серьёзным, почти печальным. Он сел на край кровати, и его голос, лишённый привычной театральности, прозвучал неожиданно мягко:
— Знаешь, Сигма, я всегда хотел свободы. Настоящей свободы — чтобы никто не указывал мне, что делать, кого убивать, кого спасать. Но однажды я понял: свобода — это не только возможность идти, куда хочешь, но и возможность выбрать, кого любить. И я выбрал тебя.
Сигма повернул голову и встретился с ним взглядом. В голубом глазу не было безумия — только какая-то уязвимая искренность, от которой Сигме стало не по себе.
— Ты бредишь, — сказал он, но голос его дрогнул.
Гоголь усмехнулся, и маска безумца снова вернулась на его лицо.
— Возможно! Но я принёс пирожки! Тётя из соседнего дома испекла их специально для тебя. Она говорит, что пирожки с вишней поднимают настроение даже в самых безнадёжных ситуациях. А ты, Сигма-кун, сейчас в самой безнадёжной ситуации — ты лежишь, прикованный к кровати, и не можешь даже сбежать от меня! — он рассмеялся, вскочил и выбежал из комнаты. Оттуда доносился звон посуды и его бормотание: «Так, пирожки… где же они? Ах, вот они! Ещё горячие!»
Сигма закрыл глаза. В груди саднило, но к боли примешивалось странное чувство — будто он тонул, но кто-то протянул ему руку. Он не знал, можно ли верить Гоголю, но понимал: сейчас у него нет другого выбора. Он жив, он дышит, и рядом с ним — безумный клоун, который смотрит на него так, будто он и есть та самая свобода, которую тот искал всю жизнь.
Когда Гоголь вернулся с подносом, на котором дымились пирожки, Сигма впервые за долгое время позволил себе слабую улыбку.
— Спасибо, — выдохнул он. — За пирожки… и за то, что вытащил.
Гоголь поставил поднос на тумбочку и сел рядом, взял пирожок и протянул его Сигме. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Гоголь вздрогнул, словно от электрического разряда.
— Всегда пожалуйста, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая нежность, что Сигма почувствовал, как у него защемило сердце. — Я буду любить тебя и угощать пирожками до самого конца. Даже если ты будешь меня ненавидеть — я всё равно буду рядом. Потому что ты — самый нормальный человек из всех, кого я знаю, Сигма. И я хочу, чтобы ты жил.
Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Сигма откусил пирожок — он был тёплым, сладким, с кисловатой вишнёвой начинкой. И впервые за многие годы ему показалось, что этот вкус — вкус дома, которого у него никогда не было.