Окреп цитрус
Прошел час.
Тишина, наступившая после удара, была оглушительной. Море всё еще шипело, остывая. Воздух пах озоном и сгоревшей изоляцией. Камера Ёнджуна продолжала снимать, лежа на боку в песке. В кадре были только тяжелые серые волны и пустота.
Субин очнулся от запаха нашатыря. Резкого, химического, бьющего прямо в мозг. Он дернулся, пытаясь сесть, но ремни безопасности больничной койки жестко впились в грудь.
Он открыл глаза. Белый потолок. Гудение аппарата ЭКГ. Пахло хлоркой и цитрусами — кто-то оставил на тумбочке очищенный апельсин. Субин повернул голову. На столике лежал телефон Ёнджуна. Экран горел. Приложение камеры было открыто. Запись шла уже пятьдесят восемь минут.
Он нажал «Стоп». Ткнул пальцем в галерею. Открыл последний файл.
Сначала был он сам — мокрая рубашка облепила торс, волосы прилипли ко лбу. Потом кадр резко дергается вверх. Вспышка. Абсолютная белизна экрана. Звук... звука не было, Ёнджун встал на место Субина. Он его со всей силы откинул от берега. Конец записи... Просто тишина.
Дверь палаты открылась. Вошла медсестра с пластиковым стаканчиком воды и человек в полицейской форме.
— Господин Чхве? — тихо спросил офицер. — Вы помните, что произошло?
Субин смотрел на него пустыми глазами. Слова доходили медленно, пробиваясь сквозь слой ватной анестезии шока.
— Мы снимали клип, — прошептал Субин. — Гроза...
— Прямое попадание разряда рядом с водой, — кивнул офицер. — Вашего друга... господина Чхве Ёнджуна... разряд прошел через ноги. Остановка сердца и многочисленные ожоги до приезда скорой. Примите соболезнования.
Когда они ушли, Субин сорвал с себя датчики. Его трясло так сильно, что зуб не попадал на зуб. Он добрался до ванной, упал на холодный кафель и впервые за двадцать лет своей правильной жизни зарыдал. Это был не плач, а животный вой, рвущийся из диафрагмы. Он кричал в полотенце, пока голос не исчез, оставив лишь хриплый свист.
Похороны прошли через день под тем самым лимонным деревцем. Небо снова плакало мелким дождем. Субин стоял под зонтом, держа в руках лопату. Он снял всё. Себя, копающего влажную землю. Коричневый горшок. Тонкие корни саженца, которые теперь стали могильным холмиком.
— Ты хотел популярности, лисенок, — сказал он в камеру телефона дрожащим голосом. — Получишь её. Весь мир узнает твою песню. Но меня там не будет, лишь мой голос.
Вернувшись в отель, он методично собрал их вещи. Две сумки. Рюкзак. Лимонный ароматизатор из номера он забрал тоже, повесив его на зеркало заднего вида его машины.
Дорога обратно в Чондам заняла всю ночь. Он ехал по той самой старой дороге, где они ругались. Не включая музыку. Только шум колес и запах умирающей грозы.
Следующие месяцы превратились в одержимость. Субин закончил монтаж того, что наснимал Ёнджун. Клип начинался с дурашливого танца у мусорных баков, переходил в нежность поцелуя на пирсе, затемнение... и финальные титры: *«Посвящается Чхве Ёнджуну (1999–2016). Спасибо за мой единственный летний шторм»*.
Он пошел к продюсерам. Крупнейшим. Без стыда, без страха. Лицо человека, которому больше нечего терять, пугает сильнее криков.
— Я хочу, чтобы эта песня стала номером один во всех чартах страны, — сказал он холодно. — Чтобы она играла из каждого утюга. Но вы никогда не покажете мое лицо по телевизору. Ни в одном интервью. Голос — да. Имя — нет. Только музыка.
Продюсеры согласились. Такой уровень боли продается лучше любого маркетинга.
Прошло десять лет.
Песня действительно взорвала чарты. Она стала гимном целого поколения. Танцевальный поп-хит о потерянной любви превратился в национальный культурный код. Её крутили на стадионах, в магазинах, на школьных выпускных.
Чхве Субин стал легендой. Загадочный вокалист, который выпускает альбомы раз в два года, занимает первые строчки Billboard Korea, получает Daesang (Главный Гран-при), но ни разу не вышел на сцену лично получать награду. За десять лет он окончил экономический и музыкальный университеты, написал семь сольных альбомов. Каждый трек становился платиновым. Миллионы фанатов писали ему письма, умоляя показать лицо. Он молча переводил деньги к себе на карту на будущее его будущей семьи и закрывал комментарии.
Ему исполнилось тридцать. Лето выдалось аномально жарким. Субин приехал в Пусан на черном внедорожнике. Он остановился у того самого розового мотеля. Зашел внутрь. Номер 204 всё еще пах дешевым кимчи.
Он подошел к окну. Посмотрел на ту самую кровать-раскладушку. Усмехнулся своим воспоминаниям.
Затем он сел в машину и доехал до пляжа. Поставил авто на то же место. Достал из багажника складной стул, пакет с землей и маленькую табличку из черного гранита, которую заказал еще год назад:
*«Здесь Лисенок поймал своего Зайчика. Ешь свой банан и танцуй, оппа»*.
Дерево выжило. Оно вытянулось метра на три вверх, обзаведясь густой кроной. На ветках висели зеленые, твердые плоды.
Субин обошел дерево, нашел свободное место у корней, опустился на колени прямо в пыльную траву и положил ладонь на теплый ствол.
— Эй, — сказал он тихо. Ветра почти не было, море сегодня было ласковым, летним. — Я знаю, ты бы сейчас издевался. Сказал бы, что я построил золотой гроб для твоей памяти. Что твой «зайчик» стал скучным миллионером.
Он достал телефон. Включил фронтальную камеру. Навел её на свое лицо. Десять лет одиночества, работы и учёбы, легли тенями под глазами. Но взгляд перестал быть пустым. В нем появилась глубина.
— Ты победил, лисенок, — Субин улыбнулся уголком губ, и эта улыбка выглядела непривычно свободной. — Всё получилось. Хештег взлетел. Песня играет везде. Меня знает каждая собака. Я самый популярный невидимка в индустрии.
Он перевел камеру чуть ниже, показывая свои руки, дорогой костюм, кольцо с бриллиантом на пальце.
— И знаешь что самое смешное? Я счастлив. По-настоящему. Так, как ты всегда умел — глупо, громко и наплевав на правила. Я купил этот пляж, кстати. Теперь это наша земля.
Субин протянул руку к камере, словно хотел коснуться лица зрителя.
— Я пришел извиниться. Тогда, на берегу... когда молния ударила... если бы ты просто не пытался меня спасти, ты бы остался жив. А я бы погиб, а ты выбросил меня на берег, чтобы спасти, но спас гораздо больше. Ты дал мне жизнь ценой своей.
По щеке скатилась слеза. Всего одна. Он позволил ей упасть на гранитную табличку.
— Спасибо тебе. За хаос. За "Уно". За лимоны. Отдыхай, Ёнджун-а. Мой лучший друг на веки. Моя самая громкая нота ...
Он поднялся, отряхивая колени. Сел в машину. Завел двигатель. Из колонок полился тот самый бит: *«Банановый принт на груди, огни Пусана впереди...»*
Субин выжал газ и уехал навстречу очередному стадиону, полному людей, скандирующих слова песни парня, которого никто из них никогда не видел......