Лагерная тайна. †

Обед в "Лучистом" подавали ровно в 13:00. Дети шли в столовую, как на каторгу — медленно, с тоскливыми лицами, уже зная, что их ждёт. Запах варёной капусты и пережаренного лука встречал их у входа, как старый враг, который никогда не устаёт побеждать.

Антон сел на своё место, не глядя на тарелку. Рома, как верный пёс, приземлился рядом, уже держа ложку наготове, но по лицу было видно, что он тоже не питает иллюзий.

Антон опустил взгляд в тарелку. Там плавала мутная жидкость, в которой, судя по всему, утонули все грехи лагеря. На поверхности медленно кружились какие-то бледные куски, которые нельзя было идентифицировать даже с большим воображением.

— Что там блять плавает? — тихо спросил Антон, скривившись так, будто увидел лично Сатану.

Рома наклонился, прищурился, даже потыкал ложкой в эту субстанцию.

— Это... овощи...? — предположил он, но в голосе не было уверенности.

— Рома, — Антон поднял на него ледяной взгляд, — это не овощи. Это что-то инопланетное. Я думаю, у него есть щупальца и оно пытается связаться со своей планетой.

Он с невозмутимым видом, без единого лишнего движения, отодвинул тарелку от себя. Она проплыла через половину стола и остановилась в центре, как выставка экспонатов из музея криптозоологии.

Затем Антон, не меняя каменного лица, полез в свой рюкзак, который он, вопреки всем правилам, принёс в столовую. (Когда это его останавливало?) Он вытащил небольшой пластиковый контейнер. Открыл крышку.

Внутри лежали бутерброды. С колбасой. С настоящей колбасой. С маслом. На белом хлебе, который не был похож на сухари.

— Вот это другое дело, — пробурчал Антон, беря один и надкусывая. Его лицо на мгновение потеряло суровость.

Рома смотрел на бутерброд, потом на тарелку с "супом", потом снова на бутерброд.

— Антон, это несерьёзно, — начал он своим лучшим тоном "ответственного старшего". — Это же обед! Надо есть горячее! Как ты будешь...

— Ты по жизни несерьёзен, — перебил его Антон, не прожевав. — Эту жижу нельзя назвать супом. Это преступление против кулинарии. Ты хочешь, чтобы меня тошнило? Я не хочу. Значит, ем бутерброды.

Рома закатил глаза, но улыбнулся.

— Ага, тогда я овощ, — сказал он, иронично указывая на тарелку.

Антон замер.

Он поднял глаза на Рому. И вдруг издал звук, который нельзя было назвать ни смехом, ни кашлем. Это было нечто среднее. Он дёрнул плечами, уголки его губ поползли вверх, и он зажмурился на секунду — так, будто пытался сдержать что-то огромное. Он поднёс кулак ко рту, и из груди вырвалось это хриплое:

— Кха-ха...

Рома смотрел на это с открытым ртом.

Он видел, как дёрнулись плечи Антона. Как приподнялись уголки его губ. Как на секунду зажмурились голубые глаза — такие яркие, что казалось, в них отражается небо. Как он поднёс кулак ко рту, чтобы не заржать в голос. Как блеснули эти глаза, когда они снова открылись. Как вырвалось это хриплое «кха-ха», которое разбило тишину столовой.

Рома почувствовал, что забыл, как дышать.

Он смотрел на Антона. На его смех. На то, как этот тихий, холодный мальчик — мальчик, который носит с собой ножи и смотрит на людей как на расходный материал — смеётся из-за дурацкой шутки.

Антон засмеялся. И у Ромы внутри что-то перевернулось.

Полина, сидящая за столом через два места, тоже это заметила. Она смотрела не на Антона. Она смотрела на Рому, который в этот момент выглядел так, будто его ударили чем-то тяжёлым по голове — но он был счастлив от этого удара. Его глаза были прикованы к Антону, и он не замечал никого вокруг.

Катя, сидящая рядом с Полиной, смотрела туда же, куда и Рома. Но она смотрела на Антона. Её взгляд горел, как спичка в темноте. Она видела, как Антон смеётся, и её сердце сделало сальто.

— Господи, какой он... — прошептала Катя, не осознавая, что говорит вслух.

Полина опустила глаза. Она снова была лишней. Лишней в этой картине, где все смотрели на одного человека — каждый по-своему, но все с одинаковой тоской.

Антон наконец-то перестал смеяться, вытер глаза рукавом и протянул Роме второй бутерброд.

— На, овощ. — сказал он с лёгкой улыбкой. — Будешь расти большим и зелёным.

Рома взял бутерброд, не сказав ни слова. Пальцы слегка дрожали.

Саша сидел на другом конце стола, ел суп с кислой миной, и никто — никто! — не предложил ему бутерброд. Он понимал, что с этой компанией лучше не связываться, но внутри него копилась обида. И она ждала своего часа.

За окном светило солнце. Дети ели суп, в котором плавали инопланетяне. А в комнате номер семнадцать на тумбочке лежал скетчбук, который пока был пуст. Но это было только начало.