Таракааан

Кабинет выглядел так, будто здесь либо обсуждают серьёзные криминальные дела, либо собираются захватывать район.

Скорее всего и то, и другое.

Цуёши сидел в кресле, развалившись как человек, который платит за это здание налоги, аренду и моральный ущерб одновременно.

Перед ним стоял подчинённый.

- ...и поэтому поставка задержится примерно на два дня.

- М-м.

- Но проблема уже почти решена.

- М-м.

- Мы нашли виновного.

- Хорошо.

Подчинённый кивнул и продолжил отчёт.

Изо всех сил не поднимая взгляд выше подбородка начальника.

Потому что выше начиналась зона повышенной опасности.

На щеке Цуёши красовалась розовая звёздочка.

На лбу - сердечко.

Возле глаза - маленький единорог.

А на коленях сидела его дочь, которая с максимально сосредоточенным видом клеила четвёртого котёнка.

- Не двигайся, пап.

- Не двигаюсь.

Подчинённый почувствовал, что ещё немного и его карьера закончится от смеха.

- Эм... и ещё вопрос по складу...

- Говори.

На этот раз он случайно посмотрел на руку начальника.

Зря.

Ногти Цуёши сияли красным лаком с блёстками так ярко, что могли использоваться как аварийный маяк.

Подчинённый издал странный звук.

Что-то среднее между кашлем и предсмертным хрипом.

- Всё нормально? - спокойно спросил Цуёши.

- Д-да.

- Точно?

- Абсолютно.

Дочь тем временем деловито дула на свежий слой лака.

Словно это была операция государственного масштаба.

Подчинённый героически закончил отчёт.

Попрощался.

Вышел за дверь.

Прошёл по коридору.

Завернул за угол.

И только тогда согнулся пополам от смеха.

---

В кабинете наступила тишина.

Ты довольно посмотрела на результат.

- Красиво?

Цуёши поднял руку.

Осмотрел блестящие ногти.

Потом посмотрел на вторую.

Обычную.

Серую.

Скучную.

Настоящая трагедия дизайна.

- Несправедливо.

- А?

Он протянул тебе вторую руку.

- Эту тоже покрась.

Ты застыла на секунду.

- Правда?!

- Конечно.

- ВСЮ?!

- Всю.

- С БЛЁСТКАМИ?!

- Особенно с блёстками.

Ты издала настолько счастливый визг, что где-то в радиусе километра вздрогнули голуби.

- Папа, ты лучший!

- Знаю.

- А ещё можно наклейки?

- Можно.

- И цветочки?

- Можно.

- И бабочек?

- Можно.

- И...

- Пока место на лице не закончится.

После этого ты радостно полезла за новым листом наклеек.

А Цуёши сидел совершенно невозмутимый.

Гроза района.

Уважаемый человек.

Опасный тип.

С розовым единорогом на лбу.

И, судя по всему, через пять минут ещё и с бабочками.

ЭмирХан

Восемнадцатилетие прошло замечательно.

До того момента, пока ты не решила почитать документы.

Это была ошибка.

Большая.

Историческая.

— Пап.

— Да, сокровище моё налогонеоблагаемое?

— Почему у меня в документах числится десять бывших женихов?

ЭмирХан, который пил чай, замер.

Очень медленно поставил чашку обратно.

Очень осторожно.

С таким видом обычно обезвреживают бомбы.

— Одиннадцать.

— ЧТО?!

— Одиннадцать. Документы обновили с задержкой.

— ПАПА!

— Что?

— Почему у меня вообще есть бывшие женихи?!

— Технически бывшие.

— МЕНЯ ЭТО НЕ УСПОКАИВАЕТ!

ЭмирХан тяжело вздохнул.

Как человек, которому снова приходится объяснять семейный бюджет.

— Слушай. Ты была маленькая.

— Это я заметила.

— Мир был полон сомнительных людей.

— И?

— И некоторые считали, что ты очень выгодная партия.

— И?

— И мне это не нравилось.

— И?

— И обстоятельства складывались удивительно удачно.

Ты медленно прищурилась.

— Папа.

— Да?

— Что значит "удачно"?

— Значит, что они переставали быть моей проблемой.

— Это звучит очень подозрительно.

— Я вообще подозрительно обаятельный человек.

— Это не ответ.

— Знаю.

Ты уронила папку на стол.

— И дома! Деньги! Земля! Почему всё это записано на меня?!

— Потому что по документам всё принадлежит тебе.

— С восемнадцати лет?!

— Да.

— А до этого?

— До этого я присматривал.

— Присматривал?!

— Очень ответственно присматривал.

Ты посмотрела на размеры состояния.

Потом на него.

Потом снова в документы.

Потом снова на него.

— Папа...

— М?

— Я богата?

— Неприлично.

— ПАПА!

— Что опять?

— Почему ты никогда не говорил?!

— Ты в двенадцать лет пыталась купить лошадь только потому, что ей было грустно.

— Это не аргумент.

— Это очень сильный аргумент.

Ты хотела возразить.

Но не смогла.

Потому что лошадь действительно была грустная.

---

Через несколько минут возмущение вернулось.

— Нет, подожди. Мы не закончили.

— Закончили.

— Нет!

— Жаль.

— Ты реально ничего мне не рассказал!

ЭмирХан посмотрел на тебя.

Потом внезапно обнял.

Просто взял и притянул к себе.

— Эй.

— Что?

— Я переживал.

Твой боевой настрой слегка споткнулся.

— ...

— Очень переживал.

— Но это всё ещё не объясняет одиннадцать женихов.

— Согласен.

— Папа.

— Да?

— Это ужасное объяснение.

— Лучшее из имеющихся.

Ты недовольно ткнула его в плечо.

Он даже не шелохнулся.

— Знаешь, — продолжил он уже тише, — я видел людей, которые ради денег готовы продать кого угодно.

Ты нахмурилась.

— В том числе собственных детей.

Шутливая улыбка исчезла с его лица.

Ненадолго.

Но исчезла.

— Поэтому мне было спокойнее, когда рядом с тобой был я.

— ...

— И когда решения принимал тоже я.

Ты немного помолчала.

Потом вздохнула.

— Всё равно это безумие.

— Конечно.

— Абсолютное безумие.

— Да.

— У меня одиннадцать бывших женихов.

— Формально.

— Папа!

— Хорошо, хорошо. Одиннадцать бывших женихов.

Ты закрыла лицо руками.

ЭмирХан похлопал тебя по голове.

— Не расстраивайся.

— Как тут не расстраиваться?

— Зато годовщины помнить не надо.

— УЖАСНЫЙ АРГУМЕНТ.

— Но удобный.

И по его довольному лицу было видно, что он считает этот аргумент просто блестящим.

Ты подняла на него взгляд.

— Ты хотя бы любишь меня?

— Ужасно.

— Что?

— Ужасно люблю. Поэтому и нервничаю постоянно.

Ты моргнула.

Потом ещё раз.

— Это было признание?

— Никому не рассказывай.

— ПАПА.

— Никому.

В такой версии ЭмирХан получается человеком, который всю жизнь маскирует привязанность под схемы, сделки и подозрительно выгодные контракты.

И когда ты наконец понимаешь его махинации, выясняется, что деньги для него были важны, но потерять тебя он боялся гораздо сильнее. Даже если сильно любил деньги.

Особняк был огромный.

Слишком огромный для одного ребёнка.

Слишком тихий для живых.

И слишком населённый для мёртвых.

Потому что Кокутэн никуда не делся.

Он умер лет пять назад, но по какой-то причине продолжал торчать в доме, как самый упрямый предмет интерьера.

— Пап, ты призрак.

— Наблюдательная.

— Ты умер.

— Тоже верно.

— Ты буквально мёртвый человек.

— Спасибо за напоминание. А то я уже начал строить планы на пенсию.

Ты закатила глаза.

Он закатил глаза.

Что было довольно неприятным зрелищем, учитывая, что у призраков глаза иногда работали по собственному расписанию.

За эти годы многое изменилось.

Когда ты была маленькой, он учил тебя читать.

Потом помогал делать уроки.

Потом объяснял, как не дать мошенникам украсть деньги.

Потом объяснял, как самой не дать себе испортить жизнь.

Последнее получалось хуже.

Ты сидела на подоконнике и смотрела на дождь.

Кокутэн стоял рядом, скрестив руки.

Как обычно.

Он вообще любил делать вид, что просто оказался здесь случайно.

Будто не следил за тобой последние несколько лет с упорством охранной системы.

— Можно спросить?

— Уже спросила.

— Ты ужасный собеседник.

— А ты задавай вопрос быстрее.

Ты помолчала.

— Почему ты не ушёл?

Кокутэн поднял бровь.

— Куда?

— Ну... дальше.

— Очень конкретное направление.

— Ты понял.

Он понял.

Конечно понял.

В комнате стало тихо.

Не неловко.

Просто тихо.

Редкое состояние для дома, где жил один ребёнок и один призрак с нерешёнными проблемами отцовства.

Кокутэн долго смотрел в окно.

Неприлично долго.

Настолько долго, что ты уже собиралась решить, что он опять сбежал от разговора.

Старые привычки умирают тяжело.

В отличие от самих людей.

— Знаешь, — наконец сказал он, — при жизни я был паршивым отцом.

— Это очень дипломатичная формулировка.

— Не перебивай покойника.

— Извините.

— Не извиняйся, ты права.

Он усмехнулся.

Криво.

Усталo.

— Я постоянно уходил. Не слушал. Не замечал половину вещей.

— Половину?

— Хорошо. Процентов восемьдесят.

— Уже честнее.

— Спасибо.

Он вздохнул.

Странно слышать вздох от человека без лёгких.

Но некоторые привычки тоже переживают смерть.

— Когда я умер... я думал, что всё закончится.

— А не закончилось.

— А не закончилось.

Снова тишина.

На этот раз мягкая.

— Так почему ты остался?

Кокутэн посмотрел прямо на тебя.

Без шуток.

Без привычного сарказма.

Без попыток спрятаться за колкостью.

И это было куда страшнее любого призрака.

— Потому что ты моя дочь.

Всё.

Просто.

Без красивых речей.

Без философии.

Будто это объясняло вообще всё на свете.

И, что раздражало больше всего...

Объясняло.

Кокутэн отвёл взгляд первым.

Будто ему самому стало не по себе.

— Кто-то же должен был следить, чтобы ты не ела лапшу три раза в день.

— Я и сейчас это делаю.

— Именно поэтому я до сих пор здесь.

— То есть причина не любовь, а моя диета?

— Я многослойный человек.

— Ты призрак.

— Многослойный призрак.

Ты невольно рассмеялась.

Кокутэн фыркнул.

И отвернулся к окну.

Словно разговор уже закончился.

Словно он не сказал только что самую важную вещь за все годы.

Типично.

Даже после смерти этот человек умудрялся любить так, будто ему за это неловко.