Пролог
Жара. Невыносимая, липкая, удушающая жара, от которой, казалось, плавились сами кости. Воздух в каньоне Рег был настолько густым от урановой пыли, пороховой гари и запаха дешевого пакистанского табака, что каждый вдох обжигал легкие изнутри, оставляя на языке горький вкус ржавого железа. Здесь, на стыке границ Афганистана и Пакистана, Бога не было. Здесь была только выжженная земля и лагерь «Аль-Маут» — персональная преисподняя, созданная Хаканом.
Я лежала на грязном, ледяном земляном полу сырой глиняной хижины. Мои запястья были стянуты за спиной грубой, въевшейся в мясо веревкой. Я уже давно не чувствовала пальцев — они онемели от холода и отсутствия крови. Всё мое тело, от лопаток до бедер, пульсировало одной сплошной, невыносимой раной. Ткань моей старой одежды была разорвана в клочья, обнажая кожу, на которой еще не успели затянуться следы от предыдущих побоев.
— Посмотри на меня, сука, — раздался над головой хриплый, гортанный голос на ломаном русском.
Чьи-то грязные, мозолистые мужские ладони с силой схватили меня за волосы, заставляя запрокинуть голову назад с такой жестокостью, что в шее что-то угрожающе хрустнуло. Пальцы наемника намертво впились в мой скальп. Я судорожно зажмурилась, но в ту же секунду мне в лицо прилетел тяжелый удар наотмашь. Хлесткий, страшный звук удара отозвался звоном в ушах. Рот моментально наполнился солоноватой, горячей кровью, а голову мотнуло в сторону.
Чужие, противные руки бесцеремонно поползли по моему телу. Наемников было много. Слишком много крупных, массивных мужчин в тактической экипировке. Я слышала их сальные, хриплые смешки, их тяжелое дыхание и гортанный ор командиров. Они ломали меня триста двенадцатый день подряд. Без жалости. Без перерыва. Они тушили сигареты о мои ребра, оставляя уродливые круглые отметины, и методично наносили удары тяжелой кожаной плетью, превращая мою спину в карту человеческой жестокости. Они хотели, чтобы я кричала. Хотели, чтобы я умоляла о пощаде, чтобы рабская покорность наконец-то выжгла мою душу дотла.
Но я молчала. Внутри меня, прямо под содранной в кровь кожей, вопреки их насилию прорастал тугой, ледяной и абсолютно титановый стержень. С каждым ударом, с каждым издевательством страх медленно испарялся, уступая место первобытной, смертоносной ненависти. Они думали, что ломают рабыню. Они не знали, что сами, своими руками, выжигают во мне элитного, хладнокровного убийцу, который однажды вернется, чтобы сожчь их мир до самого основания.
— Отпустите её! Отпустите её, ублюдки! Не трогайте мою сестру! — сквозь пелену подступающего беспамятства и безумия донесся отчаянный, сорванный до хрипа крик из угла.
Марк. Мой брат-близнец. Его держали двое крупных пакистанских боевиков, заламывая ему руки за спину и заставляя смотреть на то, как уничтожают меня. Его лицо было бледным, покрытым синяками и грязью, а в глазах плескались безумие и слезы бессилия.
— Марк… — попыталась позвать я, но вместо имени из моих разбитых губ вырвался лишь жалкий, задушенный хрип.
Главарь лагеря, седовласый Хакан, ухмыляясь, медленно подошел ко мне. В его руке тускло поблескивало раскаленное клеймо — стальной знак его синдиката, которым он помечал свой «живой товар». Он наклонился, и я почувствовала запах его едкого парфюма.
— Твоё имя стерто, Аня, — тихо, препарирующе прошептал он мне прямо в ухо. — Ты больше никто. Ты принадлежишь ущелью Рег. И твой брат сдохнет в этих шахтах на твоих глазах, если ты не склонишь голову.
Сталь с шипением опустилась на мою кожу. Острая, ослепляющая боль прошила тело насквозь, выжигая сознание. Мир вокруг меня взорвался миллионами кровавых брызг, и я окончательно провалилась в глухую, спасительную тьму под гортанный смех моих палачей и отчаянный крик Марка, который эхом разлетался по каньону.