All Clients Acquitted

Два года назад. Округ Дейн, Штат Висконсин.

Март в Висконсине пахнет прелой листвой, бензином из отцовского гаража и яблочным пирогом, который мама печёт каждую среду. Этот запах встречает меня у порога, стоило мне толкнуть входную дверь плечом — руки были заняты.

Я зашла в дом, бросила рюкзак на диван. Тот приземлился с глухим стуком: учебники по латыни и толстенный томик «Улисса», который я взяла в школьной библиотеке, весили прилично. На кухне гремела посуда. Мама колдовала у плиты — на ужин, судя по запаху, мясной рулет. Я уселась за обеденный стол, всё ещё держа в руках пачку писем, которую вытащила из почтового ящика по дороге.

Мама поставила передо мной тарелку и бросила короткий взгляд на конверты в моих руках.

— Что за письма?

— Счёт за электричество, — я выложила первый конверт на стол. Белый, скучный, с логотипом энергокомпании. — Оповещение о кредитной плате за дом.

Второй конверт лёг рядом с первым.

А потом я замерла.

Третий конверт был толще остальных. Плотная кремовая бумага, а не дешёвый белый картон. В левом верхнем углу — синяя корона и слова, от которых моё сердце споткнулось и забилось где-то в горле.

— Колумбийский университет, — произнесла я.

Мой голос прозвучал странно: тихо, хрипло, словно я боялась спугнуть эти слова. Я подняла взгляд на маму. Она замерла с лопаткой в руке, обернувшись через плечо. В её глазах промелькнуло что-то — гордость? страх? — прежде чем она успела это спрятать за привычной, чуть усталой улыбкой.

В этот момент на кухню вошёл отец.

— Кто сказал «Колумбийский университет»?

Он вытирал руки старой тряпкой, которую всегда носил в заднем кармане. Джинсы в пятнах машинного масла, рубашка с закатанными рукавами, несмотря на вечернюю прохладу. Реджинальд Даллас — Реджи для друзей, папа для меня — был похож на человека, который всю жизнь провёл, вытаскивая двигатели из старых «Фордов». Потому что так оно и было. Он сел на своё место во главе стола, и стул под ним привычно скрипнул.

— Реджи, — мама кивнула на мои руки. — Пришёл ответ от университета.

Улыбка сползла с отцовского лица не сразу, а медленно, как тает лёд на озере в апреле. Он положил тряпку на стол. Посмотрел на конверт в моих руках. Потом на меня.

— Открывай.

Всего одно слово. Но тон был серьёзным, почти торжественным. Так он говорил, когда объяснял мне устройство карбюратора или когда учил водить отцовский пикап по просёлочным дорогам. «Смотри на дорогу, Мэгги-Мэй. Всегда смотри на дорогу».

Я перевернула конверт. Мои пальцы дрожали — совсем как потом, через год, в разбитой машине, когда я буду стирать кровь с виска человека, которого ещё не встретила. Но сейчас это была другая дрожь. Дрожь перед прыжком с обрыва в воду. Дрожь надежды.

Под клапаном бумага хрустнула. Я вытащила письмо.

Тишина на кухне стала такой плотной, что я слышала, как скворчит масло на сковороде, как тикают часы в гостиной, как мама затаила дыхание у плиты. Я пробежала глазами по строчкам.

«Уважаемая мисс Маргарет Даллас...»

Дальше слова поплыли, но я заставила себя сфокусироваться.

«Рады сообщить...»

«Стипендия...»

«Филологический факультет...»

— Я поступила.

Мой голос сорвался. Я подняла глаза на родителей. По моим щекам уже текли слёзы, но я улыбалась — глупо, широко, как ребёнок, нашедший под рождественской ёлкой именно тот подарок, о котором мечтал целый год. Мечтал с девятого класса, с того самого дня, когда миссис Гринвуд, моя учительница литературы, сказала: «Мэгги, с твоим талантом ты могла бы попробовать в Лигу Плюща. Не закапывай себя в этом городе».

Отец вскочил. Он обошёл стол в два шага и сгрёб меня в охапку. От него пахло бензином и табаком, и его руки, огромные, мозолистые, дрожали почти так же, как мои.

— Моя девочка, — пробормотал он мне в макушку. — Моя чёртова гениальная девочка.

Мама подошла следом, положила руку мне на плечо. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. Мама вообще редко позволяла себе плакать — слишком много дел, слишком много забот. Вместо этого она просто крепко сжала мою ладонь.

— Нью-Йорк, — сказала она, и в этом слове было всё: и гордость, и страх за меня, и нежелание отпускать.

— Пятнадцать часов на машине, — сказал отец, возвращаясь на место. Он уже взял себя в руки. — Это, конечно, не край света. Но всё равно далеко.

— Я справлюсь, — сказала я.

Я верила в это. Тогда.

Мы ели рулет, обсуждали детали: когда выезжать, что брать с собой, сколько денег понадобится на первое время. Отец обещал дать мне свою старую «Хонду» — «она, конечно, видала виды, но до Нью-Йорка дотянет». Мама молча просчитывала бюджет. А я смотрела на конверт с синей короной и думала о Манхэттене. О библиотеках Колумбийского университета, о лекциях по латыни, о запахе старых книг и осенних улиц, которых я никогда не видела.

В конце августа, старая «Хонда», нагруженная под завязку, катила по мосту Джорджа Вашингтона. На заднем сиденье громоздились коробки с книгами, чемодан с одеждой и мамино домашнее одеяло, которое она сунула в последний момент — «в общежитиях всегда холодно, Мэгги-Мэй». Я сидела на пассажирском, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как на горизонте вырастает Манхэттен.

Небоскрёбы Нижнего Ист-Сайда поднимались из утренней дымки, как шеренга серых великанов. Я никогда не видела столько бетона, столько стекла, столько машин. Отец вцепился в руль обеими руками и ругался сквозь зубы на нью-йоркских водителей — те, кажется, не признавали ни правил, ни здравого смысла. Мама сидела сзади, втиснутая между коробок, и тихо ахала каждый раз, когда нас подрезало очередное жёлтое такси.

— Господи, Реджи, эта машина проехала в дюйме от нас!

— Я заметил, дорогая, — отец стиснул челюсти. — Мэгги, ты точно хочешь здесь жить?

— Точно, — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от города.

Он был шумным, грязным и абсолютно прекрасным.

Общежитие Джона Джея встретило нас запахом хлорки и старого линолеума. Коридор на четвёртом этаже был длинным и узким, с рядами одинаковых дверей, и пока мы тащили коробки, я успела насчитать как минимум три разных языка, доносившихся из-за соседских стен.

Моя комната оказалась последней по коридору. Отец толкнул дверь плечом — замок заедал с первого дня, и никто так и не удосужился его починить.

— Господи, — выдохнула мама, оглядываясь.

Комнатушка была крошечной. Четыре кровати, четыре стола, четыре шкафа — и всё это втиснуто в пространство, которое дома я бы назвала чуланом. Окно выходило на кирпичную стену соседнего здания. На подоконнике сиротливо стояла кружка с чьим-то засохшим чаем.

Отец присвистнул.

— Четыре человека? Здесь? Серьёзно?

— Зато весело, — сказала я, хотя весело мне не было. Места едва хватало, чтобы пройти между кроватями, не задев чьи-то вещи. К тому же одна из моих будущих соседок, судя по плакату с какой-то инди-группой и грудой журналов на кровати, явно не страдала страстью к порядку.

Мама уже раскладывала моё одеяло на свободной кровати у окна. Она расправила его так тщательно, словно стелила не в общежитской клетушке, а в пятизвёздочном отеле. Отец тем временем изучал замок на двери с видом человека, который вот-вот достанет из кармана отвёртку.

— Я позвоню коменданту, — сказала я, предвосхищая его порыв. — Они починят.

— Конечно, починят, — буркнул он. — В следующем семестре.

— Реджи, — мама тронула его за локоть. — Давай-ка лучше принесём остальные коробки.

Вечером, когда машина опустела, а солнце начало клониться за Гудзон, мы стояли у входа в общежитие. Мама обняла меня первой — крепко, до хруста, уткнувшись лицом в мои волосы. От неё пахло мукой и ванилью, как всегда.

— Звони каждый день, — прошептала она. — Я буду ждать.

— Каждую неделю, — поправила я с улыбкой. — У меня вообще-то учёба.

Отец обнял меня следующим. Он не сказал ничего — только прижал к себе и похлопал по спине своей огромной ладонью. Когда он отстранился, его глаза подозрительно блестели.

— Если что, — сказал он, прочистив горло, — звони. В любое время. Я приеду.

— Я знаю, пап.

Я смотрела, как их машина скрывается за поворотом, увозя с собой запах дома, бензина и яблочного пирога. А потом развернулась и пошла в общежитие. Впереди был Манхэттен. Лекции. Люди, которых я ещё не встретила.

Я не знала, кто ждёт меня в этом городе. И это было прекрасно.