запретная зависимость.

имя героини поменяется: Алекса. (ударение на «е»)

Минут через сорок дрожащий жар наконец начал отступать, оставляя после себя лишь легкую слабость в конечностях и неприятную липкость на коже. Я, медленно поднявшись с дивана, почувствовала, как кровь отливает от головы, но все же решилась на вылазку в святая святых - на кухню.

Приглушенный свет ночника в коридоре почти не разгонял мрак, но я знала каждый угол своей квартиры наизусть. Холодильник щелкнул, распахиваясь, и из его нутра потянуло приятной прохладой и легким запахом еды. Достав пару яиц и две сосиски, я достала сковородку. Тяжелая чугунная посудина привычно легла в руку. Плеснув на дно немного растительного масла, я повернула ручку газовой плиты, и маленький голубой огонек весело заплясал на конфорке. Пока сковорода нагревалась, я освободила сосиски от тонкой пленки и ловко нарезала их тонкими кружочками, затем отправив шкворчать на раскаленную поверхность.

Аромат жареного мяса медленно наполнял кухню, прогоняя остатки вялости. Когда сосиски подрумянились до золотистой корочки, я переложила их на тарелку, а в ту же сковороду аккуратно разбила яйца. Посолив и немного взболтав их вилкой, я ждала, пока яичница схватится. В этот момент, когда я уже почти забыла о мире за пределами своей маленькой кулинарной зоны, по спине пробежал холодок, а затем резкий, озорной щипок за бок вырвал из раздумий.

Я вскрикнула, отшатнувшись, и, резко обернувшись, наткнулась на знакомую наглую ухмылку. Ваня. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, с руками в карманах джинсов, а в его глазах плясали смешинки.

- Что ты творишь, уёбок? - прошептала я, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу. Адреналин от неожиданности все еще гудел в ушах.

- Водички принести? А то что-то ты, кажется, побледнела, - насмешливо спросил Ваня, делая шаг ко мне.

- Отвали, - бросила я, отворачиваясь обратно к плите и почти агрессивно перекладывая готовую яичницу на тарелку.

- А мне сварганишь что-нибудь? - спросил парень, подходя ближе и заглядывая мне через плечо, его глаза, казалось, стали совершенно "кошачьими" - большими и умоляющими.

Я долго сопротивлялась, шипела и отмахивалась, но Ваня, как всегда, знал, на какие рычаги давить. В конце концов, я сдалась. Условие было простое и до невозможности соблазнительное: я готовлю ему еду, а он позволяет мне курить, пока я болею, и никому не проболтается об этом маленьком грешке. Сомнительная сделка, но тяга к никотину была сильнее принципов.

Вскоре перед Ваней стояла точно такая же тарелка с яичницей и сосисками, как и у меня. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь негромким стуком вилок о тарелки, изредка обмениваясь короткими фразами, пока все спокойствие не нарушил отчетливый щелчок входной двери. Мое сердце екнуло. Я инстинктивно подняла взгляд на Ваню, и по его лицу поняла: он тоже все слышал и прекрасно осознавал, что будет дальше. Сейчас начнутся расспросы: кто этот парень, что он здесь делает в столь позднее время, и почему моя дочь посреди ночи ест жареное?

Шаги матери медленно приближались, и вот она уже стояла в дверном проеме кухни, ее силуэт вырисовывался на фоне света из коридора. Сначала ее взгляд остановился на мне, затем скользнул по фигуре Вани, который спокойно жевал, и снова вернулся ко мне. Этот взгляд, полный смеси удивления и беспокойства, я знала наизусть.

- Дочь, это кто? - наконец нарушила она тишину, и в ее голосе звенела нотка строгости.

Я попыталась открыть рот, но слова застряли где-то в горле, скованные страхом и растерянностью. Едва я собралась что-то выдавить, Ваня опередил меня.

- Друг ее, - абсолютно невозмутимо произнес он, бросив на меня быстрый, по-собственнически цепкий взгляд. - Она приболела просто, вот и попросила меня посидеть с ней.

Я перевела взгляд с Вани на маму, и тут мой взгляд случайно упал на собственные колени. Я увидела, как мамин взгляд скользнул по моей фигуре и с тревожным замедлением остановился именно там. На моих коленях красовались не замазанные ссадины, оставшиеся от вчерашнего падения.

- А это что такое? Ты не сильно поранилась? - тут же защебетала мама, подходя ближе и осматривая меня так, словно я была хрупкой вазой, готовой рассыпаться на мелкие кусочки. Ее голос звучал теперь по-настоящему обеспокоенно.

- Мам, все в порядке, я упала случайно, уже все хорошо, - соврала я, не желая выдавать Ваню. Это ведь из-за него я свалилась, пытаясь достать с полки таблетки, которые наотрез отказывалась пить, и он меня, конечно же, подбадривал сбить их.

Спустя некоторое время, когда напряжение немного спало, и мама успокоилась, мы наконец ушли в мою комнату. Я почувствовала облегчение, оказавшись за закрытой дверью. Достав сигареты и зажигалку из сумки, я направилась к балкону, предвкушая спасительный глоток дыма.

Резко меня окликнул Ваня, его голос прозвучал странно серьезно.

- Слышь, Алекса, ты когда у меня сидела... - начал он, и мне уже не нравился этот разговор. Все внутри сжалось в предчувствии чего-то недоброго. - Я же слышал, что тебе Гена говорил. Не все, конечно, но слышал маленькую часть разговора.

Внутри все затряслось, словно под натиском землетрясения. Я прекрасно понимала: Ваня не оставит это так просто. Он никогда ничего не оставляет.

- Ну... и что? - попыталась я произнести уверенным голосом, но он предательски дрогнул, выдавая мою нервозность.

Ваня подошел ближе, его взгляд был прямым и непроницаемым.

- Я слышал его слова о том, что ты якобы меня погубишь. Алекс, я разберусь, не волнуйся, - сказал он, и в его голосе не было и тени сомнения.

Внутри все похолодело, как будто меня облили ледяной водой. Вся наша компания знала: когда Ваня говорил "разберусь", это означало лишь одно - он сделает это, не задавая лишних вопросов и не стесняясь в методах. И эти методы редко бывали мирными.

- Вань, нет, я сама разберусь со своими проблемами, - произнесла я, чувствуя, как в горле встает ком, мешая дышать. Я пыталась убедить его, но больше всего - саму себя.

- Малая, ты серьезно? - Ваня посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был пронзительным, как сталь. - У нас в компании принято говорить, если кто-то залез в какое-то дерьмо. Если ты будешь молчать, это может и нам хуже обернуться.

Я поджала губы, чувствуя, как внутри нарастает холодное беспокойство. Я знала себя: когда проблем накопится слишком много, это станет очевидно для всех, особенно для Вани, который обладал редким чутьем на чужие неприятности. И тогда отмалчиваться будет уже невозможно.

- Кис, ну правда, я сама разберусь, если проблемы будут, - пыталась я выдать ровным, почти безразличным голосом, но внутренняя дрожь отдавалась в каждом слове. Голос казался чужим, слишком высоким.

Ваня, казалось, потерял терпение. Его глаза потемнели, а челюсть напряглась.

- Блять, Алекса, ты вообще не вдупляешь? - рявкнул он, и от его резкого тона я вздрогнула. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием. - Если с тобой что-то случится, это мне влетит. И с тебя будут трясти инфу, а потом и с меня. Ты понимаешь, что подставляешь не только себя, но и меня, если будешь молчать?

Я отступила на шаг, словно его слова были физическим ударом. Взгляд застыл на одной точке на стене, пытаясь осмыслить сказанное. В голове замелькали два противоположных сценария, каждый хуже другого. С одной стороны, если я поделюсь своими проблемами, это, возможно, действительно облегчит ситуацию для всех нас, не будет никаких тайн, никаких скрытых бомб замедленного действия. Мы ведь "компания", как он говорил, должны держаться вместе. Но с другой... с другой стороны, это означало открыться, признать свою слабость, и, что самое страшное, возможно, спровоцировать Гену. От одной мысли о нем по коже пробегали мурашки. Что, если он сделает что-то непоправимое? Его угрозы, пусть и сказанные в шутку, всегда звучали зловеще и весомо.

Пока я переваривала эти мысли, Ваня вдруг достал телефон. Он отошел к окну, спиной ко мне, и начал тихо говорить с кем-то. Обрывки фраз долетали до меня: "да, да, в курсе", "он в городе", "сам видел". Мое сердце стучало как сумасшедшее. С кем он говорит? Неужели это связано с Геной?

Когда я наконец смогла вернуться к реальности, Ваня уже заканчивал разговор. Он резко сбросил трубку, и в комнате снова повисла напряженная тишина. Он повернулся ко мне, и его выражение лица смягчилось. Улыбка на его губах показалась мне совершенно неуместной, даже натянутой.

- Ладно, давай, Геныч, пока, - бросил он, убирая телефон в карман. Затем его взгляд, уже без тени былой ярости, упал на меня. - Алекс, он в шутку это сказал, а ты вот так восприняла. Расслабься, все нормально.

Я не верила. Не могла поверить. Или, быть может, не хотела. Его слова звучали как фальшивая нота в этой напряженной симфонии страха. Мой мозг отказывался принимать такую простую, такую успокаивающую версию.

- Вань, ты серьезно? - мой голос был полон отчаяния. - Он с таким лицом это говорил! Понимаешь, с таким лицом! И еще... он знает... - я не договорила, потому что Ваня снова перебил меня, его слова сыпались как град, пытаясь заглушить мои сомнения.

- У него всегда шутки с серьезным лицом, - отмахнулся он, подходя ближе и пытаясь поймать мой взгляд. - Это его фишка такая, черный юмор. А насчет того, что он знает... Конечно, он узнает, если кто-то торчит. Он сам не первый год на этой теме сидит, Алекс. Ты что, забыла, какой он был еще пару лет назад? И та ситуация, когда он тебе в глаза пытался заглянуть, ну, когда ты еще типа "устала" была? Он тогда еще все понял. У него нюх на это, как у овчарки.

Я смотрела на Ваню, на его уверенное лицо, на его спокойные, почти снисходительные глаза. Но слова не доходили до меня, словно между нами выросла невидимая стена. В голове все еще звучал голос Гены, его взгляд, его обещание, и я знала: это была не шутка. Это было предупреждение, которое Ваня, кажется, просто не хотел принимать всерьез. Или же он делал вид, что не принимает. Но почему?

Я вспомнила, что хотела выйти покурить. Это желание, острое, почти физическое, пронзило меня до самых костей, вытеснив на мгновение весь хаос в голове. Повернувшись, я быстрым шагом направилась к балкону, словно спасаясь от удушливой атмосферы комнаты. Холодный ночной воздух встретил меня, обнимая ледяными объятиями, и я глубоко вдохнула, пытаясь прочистить легкие от запаха тревоги.

Достав сигарету из пачки, я щелкнула зажигалкой. Маленький огонек вспыхнул в темноте, осветив на мгновение мои дрожащие пальцы. Первая затяжка была горькой, но обжигающий дым, кажется, ненадолго приглушил боль внутри. Я стояла, прислонившись к холодной решетке балкона, вглядываясь в чернильную пустоту ночного двора, где лишь редкие окна светились тусклыми желтыми пятнами.

Мысли, словно стая диких птиц, кружились в голове, налетая друг на друга, не давая сосредоточиться. Только что Ваня говорил о шутке Гены, но каждая частичка моего существа отказывалась в это верить. Мой инстинкт, обычно такой надежный, кричал об опасности. Слова Вани казались слишком легкими, слишком удобными, чтобы быть правдой. Он же слышал, с какой интонацией Гена это говорил. С лицом, не предвещающим ничего хорошего. Я не успевала переваривать одну навязчивую мысль, как на ее место тут же приходила новая, еще более тревожная. Мой мозг работал на износ, пытаясь сложить этот пазл, но детали не сходились.

Я стояла и ждала. Ждала, когда телефон в кармане джинсов, лежащий так близко к бедру, завибрирует. Когда его экран вспыхнет, а на дисплее появится до боли знакомое имя Гены. Ждала, что, приложив телефон к уху, я услышу его голос, в котором будет звучать уже не насмешливая угроза, а холодная, неприкрытая ярость. С каждой секундой ожидание становилось все более мучительным, а тишина - оглушительной. Каждый шорох в ночи, каждый далекий звук казался предвестником беды. Но ничего не происходило. Телефон молчал, упорно отказываясь нарушать этот зловещий покой. Отсутствие реакции было почти таким же пугающим, как и сама угроза. Может, Ваня прав? Или это затишье перед бурей?

Когда сигарета догорела до самого фильтра, оставив на пальцах едкий запах, я, наконец, зашла обратно в комнату. В ней было как-то непривычно пусто и холодно без Ваниной эмоциональной бури. Сам Ваня уже натягивал свою темную куртку, его руки механически прощупывали карманы, словно проверяя наличие невидимых, но важных предметов. Его движения были резкими, собранными, лишенными прежней снисходительности. Он был готов к чему-то.

- Ты собираешься куда-то? - мой голос прозвучал тихо, почти вопросительно. Мне казалось, я уже знала ответ.

Он поднял на меня взгляд, который на мгновение показался отстраненным.

- Домой сейчас пойду, - произнес Ваня, его тон был непривычно сухим, будто он пытался отмахнуться от моего вопроса, как от надоедливой мухи.

Я не поверила. Не сейчас. Взгляд метнулся к окну, где беспросветная ночь царила полновластно, а затем к настенным часам, показывающим глубокую полночь. Дорога домой в такое время? Я прекрасно понимала, что "домой" - это лишь отговорка. Он не просто шел домой. Он шел на дело. И это "дело" наверняка было связано с тем, о чем он говорил секунду назад - "продать".

- Домой? Вань, не ври мне, - произнесла я, делая шаг к нему, скрещивая руки на груди. Мой взгляд был прямым, цепляясь за его глаза, пытаясь прочитать в них правду, которую он так упрямо скрывал. Я чувствовала, как раздражение начинает закипать внутри.

Он выдохнул, тяжело, почти со стоном, и его взгляд потемнел от досады.

- Продавать пойду, все? - выплюнул он, почти рыча. - Можно перестать отчитываться?

Наступила неловкая тишина, наполненная его раздражением и моим горьким осознанием. Он отвернулся, дообуваясь в полной тишине, его движения были резкими, почти агрессивными. Я смотрела на него, понимая, что дальше расспросы бесполезны. Он уже принял решение.

Спустя пять томительных минут Ваня закончил обуваться. Он выпрямился, поправил куртку, его лицо вновь стало непроницаемым, готовым к встрече с ночью. Я подошла к нему, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, и обняла его. Крепко, почти отчаянно, уткнувшись лицом в его плечо. В этом объятии было все: и молчаливая просьба быть осторожным, и невысказанное "прости" за свои подозрения, и какая-то необъяснимая нежность, возникшая из общего напряжения. Ваня лишь коротко сжал меня в ответ, затем отстранился.

Через мгновение он уже был у двери. Короткий взгляд, легкий кивок, и он вышел из квартиры, растворившись в темноте лестничной клетки. За ним осталось лишь эхо тихого щелчка замка, и я, медленно закрывая за ним дверь, ощутила, как мир снова сужается до размеров моей комнаты, оставляя меня наедине с тяжестью невысказанных слов и тревожных предчувствий.