2 глава
Когда я зашла в квартиру, сразу увидела маму — она стояла на кухне с полотенцем в руках и выглядела встревоженной.
— Чего так поздно? — спросила мама, не поворачиваясь ко мне полностью, но голос в нём был настороженный.
— Да загулялась чуток, — отрезала я и, разувшись, пошла в ванную. Теплая вода смыла с рук вечернюю усталость; зеркало уставилось на меня пустым взглядом, и я не стала задерживаться — думать в этот момент было опасно.
Когда помыла руки, вернулась на кухню. Мама уже поставила передо мной тарелку с макаронами и котлетой — тепло домашней еды было словно попытка залатать дыру, которую я сама же и прорубила.
— Спасибо, мамуль, — проговорила я, села за стол и, взяв вилку, начала есть.
— Приятного аппетита, дочур, — ответила она, не отводя взгляд от плиты, и в голосе звучало беспокойство, будто она пыталась не дать ему выплеснуться.
Доев, я вымыла посуду; звук воды и посуды заглушал мысли, но ненадолго. Затем пошла в свою комнату и переоделась: надела светлую молочную футболку с длинным рукавом и ярким принтом — надпись «SHREWD» и мультяшный персонаж — и свободные тёмноклетчатые домашние штаны. В этом наряде мне казалось проще притворяться, что всё нормально.
Я открыла тумбочку, сунула руку в самый дальний угол и нашла пачку сигарет и зажигалку. Закрыв дверь на ключ, вышла на балкон и закурила. Ночная улица перед глазами была размыта, фонари растягивали желтые пятна, куртки людей мелькали тёмными кляксами, и в этом полумраке мои проблемы казались меньше, чем на самом деле.
Что, если Ваня расскажет? — пронеслось в голове. Как мне выкрутиться? Гена умеет давить жёстко — его «методы» мне знать совсем не хотелось; если он узнает, будет пиздец, и не только для меня. Я думала о том, что если он действительно вытащит это наружу, то вся моя жизнь накроется медным тазом: друзья, доверие, база, да и мама — она вообще не должна этого узнать. С другой стороны, сигареты и бухло — это ещё ладно, а наркотики… Я представила, как Гена хмурит брови и решает «воспитать» меня по‑своему. От одной только мысли волосы на затылке встали дыбом.
Спрятав сигарету обратно в тумбочку, я зашла в комнату и лёгла на кровать. В темноте телефон в руках казался опасным предметом: свет экрана мог выдать любой сигнал. Я взяла его и увидела входящее сообщение от Вани. Сердце дернулось. Что он мне пишет? Может, он уже рассказал всем? Может, это конец?
Я не сразу осмелилась открыть сообщение — думала, взвешивала варианты, но внутренний голос шептал: открывай.
Открыв Телеграм, я увидела от Вани несколько сообщений. Они лежали в строке, как холодные кирпичи — одно за другим.
— Предупреждаю: чтобы я больше не видел, что ты употребляешь.
Я вздохнула и ответила привычной фразой:
— Ладно‑ладно, я поняла.
Конечно, я не поняла. Просто теперь буду тщательнее выбирать барыг, чтобы такого больше не было — настолько тщательнее, насколько это возможно в моём беспорядочном мире.
Потом пришло ещё одно сообщение:
— Не против, если я к тебе сейчас приду?
Я не придала этому значения: казалось, обычная попытка контроля со стороны, очередная попытка поставить меня на место. Написала коротко:
— Ну, приходи.
И вышла из сети.
Прошло минут двадцать. В комнате тихо, только часы тикали куда‑то вглубь ночи, и вдруг — стук в дверь. Я вышла из комнаты, открыла, и на пороге стоял Ваня. Он разулся у порога, снял куртку, и мы автоматически обнялись — это уже был ритуал, способ напомнить друг другу, что мы ещё «своих» не потеряли. Потом вместе пошли в мою комнату. Мама тихо дремала в своей — и, возможно, лучше, что она не стала вмешиваться: лишние вопросы могли всё испортить, а пока молчание работало как благословение.
Я закрыла дверь, чтобы не было лишних ушей и глаз. Ваня сел на кровать, я устроилась за столом — натянула маску спокойствия, но она давилась. В комнате пахло пылью, старым диваном и чем‑то горелым — запахи, которые всегда ассоциировались у меня с ночными делами.
— Уже завязала? — его голос разрезал тишину, он смотрел на меня прямо, без всяких прикрас.
— Мг… — промычала я, это было скорее согласие на слово, чем действительность.
— Резко ты, — сказал он, не сводя с меня глаз. В его тоне слышалось и недоверие, и усталость — как будто он устал от моих обещаний.
Я промолчала, потому что ответа не имела. Мне не хотелось выдыхать правду — правда сейчас была хрупкой и холодной, а ложь спасала от очередной ссоры. Ваня встал с кровати, прошёлся по комнате и, резким движением, достал зип‑пакетик с порошком. Я не сразу поверила глазам.
— Откуда? — спросила я, ошарашенно глядя на него.
— Ринусь, ты забываешь, что я наркоша? — сказал он с усмешкой, держа в руке пакетик так, будто демонстрировал предмет искусства.
Его улыбка была ехидной и чуть опасной одновременно.
— Сука, Вань, это последний, — выговорила я. Это действительно был последний пакетик: тот товар, который я должна была забрать, он мне так и не отдал. В горле стоял привкус раздражения и беспокойства.
— Может, и отдам, если будешь послушной, — сказал он и тихо рассмеялся, играя в кошку с мышью. В этом смехе не было тепла — только давление.
Я закатила глаза, встала и подошла к нему. Хотела выхватить пакетик силой, чтобы прекратить эту игру. Попыталась — и он, ожидаемо, поднял руку повыше и начал медленно отступать назад, держа пакет вне зоны досягаемости. Это была детская игра, и в неё было вложено слишком много нашего общего напряжения.
Ваня, не глядя под ноги, споткнулся о край кровати. Похоже, он так увлёкся, что не заметил, как подошёл слишком близко. Он потерял равновесие и полетел назад, ударившись спиной о матрас. Мы оказались в свалке: я рухнула сверху и на мгновение зависла на его груди. Сердце его выбивало ровный ритм, дыхание тёплое и живое — и на долю секунды мир вокруг перестал быть ареной для сделки.
Я лежала так пару секунд, вросшая взглядом в его футболку; потом резко оправилась, вскочила и почувствовала, как щеки пылают от смущения. Это было одновременно глупо и страшно — потому что прикосновение напомнило о том, что между нами есть не только подвохи и подозрения.
— Идиот, — прошептала я; слово вырвалось тихо, но с укором, и отвернулась. Мне хотелось, чтобы он увидел и понял — чтобы понял, что я устала от этих игр. Но в протяжённости моего шёпота было и что‑то почти ласковое: не ненависть, а раздражение, смешанное с теплом.
Мыслей было много. Я знала, что это не просто ночной прикол: держать чужой пакетик у себя — значит держать власть над человеком. Ваня так и делает: он играет с моими страхами, испытывает меня и удерживает под контролем. Он может дать, а может отобрать — и в этом вся суть нашей с ним истории. Я понимала, что в этой игре легко проиграть не одну человеческую жизнь — проиграть доверие, место в компании, а иногда и самое важное — себя.
После того, как я отвернулась, в комнате повисла тишина. Слышно было только, как далеко где‑то скрипнула дверь. Я слышала, как Ваня посмеивается себе под нос — неискренне и тяжело. Он сжал пакетик в руке, и бумажный шуршащий звук становился слышнее моей собственной тревоги.
Мы оба знали, что этот вечер ни к чему хорошему не приведёт. Но отход в сторону — делать вид, что всё обойдётся — оказался самым удобным для нас обоих. Мы жили на грани: с одной стороны — дружба и привычка, с другой — сделки и обман. Вдохнуть свежий воздух означало покончить с частью нашей «безопасности». И всё же, стоя в своей комнате, я понимала, что это уже не просто игра, и что однажды ставка может быть слишком высока.
Ночь сгущалась вокруг окон, и я представила себе, как всё может пойти дальше: сцены с криками, разрывами, предательствами — или же тихая, незаметная, но верная дорога к разрушению. Я не знала, какой из путей выберет Ваня, но знала точно: эти зип‑пакетики — не просто вещь, это язык власти в наших отношениях. И пока он держит пакет в руке, он держит и меня.
Я села у стола, взяла в руки телефон, а на экране снова мелькнуло его имя. В голове вертелось одно слово: выбор. И чем дальше — тем он казался мне всё более очевидным и страшным одновременно.
Ваня сидел на моей кровати, согнувшись, как будто пытался уместиться в тишине. Я — в кресле за столом, с ногами, закинувшимися на противоположный подлокотник; лампа давала тёплый, но немного уставший свет, и тень наших фигур растягивалась по комнате. Никто из нас не хотел первым нарушать молчание — оно висело между нами плотной занавесью, полной недосказанности.
Я перевела взгляд с его лица на окно, где город мерцал вдалеке, и почувствовала, что должна всё-таки начать разговор, потому что молчание точит и съедает изнутри сильнее, чем любой скандал.
— Вань, ты отдашь пакетик, нет? — спросила я, и в голосе слышались одновременно и грубость, и тревога. Речь получилась резкой — попытка скрыть то, что внутри дрожало.
Он не сразу ответил; глаза его были мягкими и усталыми, но в них проскальзывала и тёплая насмешка.
— А ты хочеш ещё раз на меня упасть? — парировал он, будто вопрос был не о пакете, а о чем‑то другом, почти детском.
— Нет, — резко выдала я. Эта уверенность была скорее защитой, чем правдой.
— Ну, значит не отдам, — сказал Ваня сухо, но не злостно; затем встал, подошёл ко мне и, не думая, потрепал волосы — жест, который одновременно и раздражал, и успокаивал.
Я сжала зубы от смешанных чувств и собралась собираться домой.
— Слушай, уже два ночи, — сказал парень. — Я пойду домой.
Едва успела произнести, как внутренняя дрожь заставила меня схватить его за руку.
— Стой… — вымолвила я, и, может быть, в голосе прозвучало больше, чем я хотела показать.
Он посмотрел удивлённо и тут же опустился на корточки передо мной, чтобы снизить дистанцию между нами — жест, одновременно смешной и трогательный.
— Что такое? — спросил он, глядя прямо в глаза. Его лицо было рядом, и мне стало как‑то неловко и легко одновременно.
Я замялась, слова застревали где‑то в горле:
— Можешь… — и дальше я заикнулась, потому что сама удивилась своей смелости: — можешь не уходить?
Он приподнял бровь, ухмыльнулся и протянул руку, как будто требуя волшебного ключа, чтобы открыть эту простую дверь.
— А волшебное слово? — сказал он с улыбкой, слегка дразня меня.
Я не смогла удержаться и в шутку хлопнула его по плечу.
— Ваня! — выдала я, притворно раздражённо.
Он рассмеялся, лёгкое, тёплое, и в этот смехе растворилось даже немного детской неподкупности. Потом сказал мягко:
— Ладно‑ладно, останусь, — и улыбнулся так тепло, как будто весь вечер мог на этом и закончиться.
Мы оба остались в комнате: я — в кресле, он — на кровати. Тишина снова опустилась, но теперь она уже не давила; в ней поселилось нечто другое — тихая совместимость, маленькая победа над одиночеством ночи. Я чувствовала, как сердце чуть замедлило свой темп: возможно, решение остаться было не только его — но и моё молчаливое согласие не бороться с этим.
Мы не поворачивались друг к другу лицом, но присутствие друг друга в комнате стало каким‑то ободряющим фактом. За окном вспыхнул редкий автомобильный свет, где‑то у подъезда послышался шаг — и это были те простые звуки, которые делали мир реальным и понятным.
Ваня всё ещё сидел на моей кровати, широко раскинувшись, будто это было его место по умолчанию. Я подсела рядом, взяла телефон и мы вдвоём стали листать ленту в TikTok: его пальцы быстро перегоняли одно видео за другим, я иногда посмеивалась, иногда морщилась — громкая бессмысленная мозаика ночи убаюкивала. Свет экрана бросал на его лицо холодные синие блики, и в этом полумраке он казался одновременно ближе и более загадочным, чем когда-либо.
Не замечая, как у меня закрываются глаза, я стала засыпать. Голова потянулась к его плечу как будто сама по себе; сначала это было лёгкое касание, потом — уже более устойчивое, и в какой‑то момент я полностью расслабилась, чувствуя тепло и устойчивость его тела под собой. Но проснулась резко: осознала, что положила голову на его плечо, и от неожиданности дернула её назад.
Слышался тихий смешок. Когда я посмотрела на него, Ваня сидел с улыбкой, сдерживая смех — в уголках его губ играла лёгкая насмешка, которая тут же растаяла, как только я встретила его взгляд.
— Рин, ты подкатывать вообще не умеешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала игривость, а не издевка. Он позволил себе небольшой смешок и чуть прикрыл глаза, глядя в экран, словно хотел убедиться, что ситуация безопасна.
— Идиот, я уснула, — отрезала я, пытаясь сохранить достоинство, и слегка шлёпнула его по затылку. Удар получился шутливым, но в ответ он рассмеялся ещё громче.
— Да ладно тебе, не выебу же, — буркнул он, не отрываясь от телефона, и эта фраза прозвучала без агрессии — больше как шутливое замечание, чем угроза.
— Да ещё бы, я не из твоих баб, — нахмурилась я, делая вид, что не впечатлена, но внутри улыбка тёпло расплывалась.
Он выпустил короткое «ну всё» и притронулся к моим волосам, потрепал их. Затем, будто не обращая внимания на мои протесты, осторожно уложил мою голову обратно на своё плечо. Я уже не спорила: хотелось просто лежать, чувствовать, как грудь у него под рёбрами размеренно поднимается и опускается, как телефон продолжает тихо мигать, и как мир за стенами квартиры на какое‑то время превращается в гладкую статичную картину.
Вдруг мой телефон завибрировал. Я поняла это не по звуку, а по лёгкой дрожи в ладони. Открыв экран, увидела входящее сообщение: отправитель — Кудинов старший, Рауль. Имя навело тревогу по коже: Рауль — фигура в нашей тусовке, человек, чье появление обычно означало дела поважнее и серьёзнее, чем ночные шутки. В голове тут же закручивается несколько мыслей: зачем пишет, что хочет, может ли это быть чем‑то плохим.
Я открыла чат с Раулем и увидела сообщение в светящемся прямоугольнике экрана:
— Малыш, не хочешь ко мне? Джакузи, розы, вкусное вино)
Я невольно поморщилась; фонари за окном бросали жёлтые пятна на стену, а на душе стало тошно от этой наглости. По двору шли редкие шаги, за окнами где‑то звучала музыка — а тут, на экране, — его глянцевая, продажная ухмылка в словах. Ходили слухи, что он «оприходовал» учительницу и теперь у неё от него ребёнок — слухи, которые гудели в компании и делали его фигуру ещё более мерзкой в моих глазах. Я не знала, правда это или нет, но факт оставался: Рауль вел себя как сволочь, и это ощущение перекосило всё внутри.
Ваня посмотрел в мою сторону, и я увидела, как его тело напряглось; он видел фамилию отправителя и прочитал первые слова — но сдержался. Его челюсть подёрнулась; пальцы коротко сжали телефон, лежавший в его руке. Я почувствовала это напряжение на интуитивном уровне: в комнате вдруг стало плотнее, как перед грозой.
Я не стала молча терпеть его навязчивость.
— Рауль, отвали от меня, я же знаю, что тебе от меня надо, — быстро набрала я и отправила. Сообщение вышло ровно и холодно; пальцы постукивали по экрану быстрее, чем думала голова.
Ответ пришёл почти мгновенно, как будто он сидел и ждал моего слова:
— Ну ты чего? Ты особенная, прямо мне в сердце попала) — бред с подвохом и сладкой лести в одном сообщении.
Меня ещё больше скривило. Ненавижу этот тон — будто он делает мне комплимент за то, что насилует мои границы своим вниманием. Я стёрла губы пальцем, пытаясь прогнать отрыжку раздражения.
Я набрала более жёстко:
— Рауль, отвали, пока я твоей семье не показала, как их сын общается с другими.
Отправила это настолько быстро, что сама удивилась собственной смелости. Как будто удар по репутации — единственное оружие, которое у меня есть против его мелкой хватки. И как будто он уже знал, что я напишу; ответ от него последовал молниеносно:
— Ещё увидимся, я тебя не оставлю просто так.
После этих слов у меня на лице напрягся холодок — не от ветра, а от понимания угрозы. Я выключила экран телефона, чтобы не видеть дальнейшего, но не стала закрывать приложение: оно сидело в фоне, как сгусток ожидания. Убрав телефон, я отпрянула от плеча Вани и посмотрела на него. Его лицо было искажено злостью: брови сжались, губы сжались в тонкую линию, и в глазах проскакивало… не то чтобы страх, но раздражение и желание действовать. Это было новое состояние — не защита, а готовность к действию.
— Вань? Всё хорошо? — спросила я осторожно, потому что не хотелось, чтобы он сорвался из‑за моего сообщения. Его тело дернулось, лицо будто оттаяло — он резко расслабил мускулы и выдохнул, словно сбросил камень с души.
Он попытался вернуть привычный тон, улыбнуться, но в этой улыбке всё ещё сидела тень. Я знала, что внутри у него бурлит: Рауль — человек, с которым лучше не связываться, у него были связи и умение давить; и теперь он угрожает мне, а Ваня — в силе и в возможности ответить, но ответ не всегда будет мягким или правильным.
Мы сидели молча минуту: я прислушивалась к скрипу батареи, к далёким машинам, к приглушённому тиканью. В голове пронеслись сцены — от мелких разборок до реальных последствий, которые мог вызвать один звонок «не туда» или показанная кем‑то переписка. Я понимала, что рискую: либо показаываю Раулю, что меня не сломать, либо сама подпишусь под тем, что могу потерять. Вариантов было мало, и никакой из них не был приятным.
Ваня сел прямее и похлопал телефоном по ладони, как будто собирался принять решение. Его голос был тихим, но твёрдым:
— Не переживай. Я разберусь. По‑мужски, — сказал он, и в этом «по‑мужски» прозвучала не просто защита, а угроза, которая могла перелиться в действие.
Я дала кивок, но в груди всё равно остался комок. Я знала, что его обещание не означает безопасности, оно означает, что конфликт будет перенесён из невидимого в явное. И когда дела становятся явными, в них участвуют новые силы — и последствия уже не мои одни.
Голова гудела, а веки казались налитыми свинцом. Накатила такая ебучая сонливость, что кости буквально заныли от усталости. Кое-как оторвав тело от кровати, я доползла до тумбочки. Рука привычно нырнула в самый дальний, забитый всяким хламом угол, пока пальцы наконец не наткнулись на измятую пачку сигарет и зажигалку.
Вывалившись на балкон, я поежилась от ночной прохлады и щелкнула кремнем. Огонек на мгновение осветил темноту, и я сделала первую глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым привычно обжигает горло и наполняет легкие. Выдыхала я медленно, глядя, как серые клубы растворяются в густом ночном воздухе. В голове было пусто и как-то по-особенному паршиво.
Сзади раздался знакомый скрип — балконная дверь поддалась. Я даже не обернулась, и так прекрасно знала, что это Ваня. Он подошел молча, встал почти вплотную, обдав меня запахом своего парфюма, и тоже закурил. Мы просто стояли в этой вязкой тишине, глядя на редкие огни города. Никаких лишних слов, только тихий треск тлеющего табака и тяжелое молчание, которое, казалось, можно было резать ножом.
Когда с сигаретами было покончено, мы вернулись в душную комнату. Я с размаху рухнула на свою кровать, чувствуя, как матрас наконец принимает мой вес. Ваня же, как неприкаянный, просто уселся в кресло и тут же уткнулся в свой телефон, подсвечивая лицо мертвенно-бледным светом экрана.
— Ты че, реально спать не собираешься? — глухо спросила я, приподняв голову от подушки.
— Где? — он оторвался от мобилы и посмотрел на меня так вопросительно, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.
— Со мной, блядь. В чем проблема? — я окончательно потеряла терпение и села на кровати, раздраженно откидывая волосы с лица.
— Ну, ладно... — негромко пробормотал парень, явно не ожидавший такого напора.
Он отложил телефон и подойдя к кровати лег рядом со мной окунувшись под одеялом как и я.