Снегурочка строгого режима

К шести вечера «Морозный Синдикат» обычно менял выражение лица.

Днём он был учреждением: строгим, скрипучим, пахнущим бумагой, чаем, озоном от порталов и тем особым отчаянием, которое появляется в помещениях, где сотрудники третий час подряд пытаются согласовать таблицу. К вечеру же старый особняк начинал напоминать волшебную шкатулку, которую кто-то встряхнул слишком энергично и теперь делал вид, что так и было задумано.

За высокими окнами синели сумерки. Снег падал густо, торжественно и с таким видом, будто лично отвечал за декоративное оформление декабря. Во дворе фонари зажглись один за другим: сначала у парадной лестницы, потом вдоль дорожек, потом на воротах, где железные снежинки в гербе компании вспыхнули холодным серебром.

Где-то наверху Глыба, офисный элементаль, чихнул — по стеклянной галерее прокатился мягкий звон инея.

Внутри здания рабочий день отказывался умирать достойно.

Гномы из снабжения катили тележку с коробками, на которых было написано: «Рукавицы. Праздничные. Не кормить после полуночи». Ведьмы из клиентского сервиса вели с недовольным покупателем зеркальный созвон и коллективно убеждали его, что самонаполняющийся бокал не виноват, если владелец думает о борще чаще, чем о глинтвейне. Вампир из юридического отдела, встретив снежных духов из R&D у поворота, молча вручил каждому по листу ознакомления с техникой безопасности.

С момента происшествия у переговорной №4 прошло всего несколько часов, но офис уже успел проделать путь от паники до фольклора.

Григорий, всё ещё находившийся внутри сугроба, получил магическое окно, три бутерброда — несмотря на прямое распоряжение Виктории Валерьевны «один» — термос с какао, сборник сканвордов и анонимную открытку с пожеланием «держаться корнями». Открытка, судя по всему, была от отдела логистики, где оборотней любили, но сочувствовать умели странно.

Маркетинг уже предложил назвать случившееся «иммерсивной снежной инсталляцией о хрупкости корпоративной ответственности».

Юридический отдел запретил.

Потом запретил обсуждать запрет.

Потом составил форму согласия на то, чтобы сотрудники могли случайно услышать запрещённое обсуждение запрета.

Алиса узнала об этом из внутреннего чата, пока несла к большому залу на третьем этаже папку со сценарием, планшет, список реквизита, коробку с запасными снежинками, две кружки кофе и собственное самообладание, упакованное кое-как и без гарантии сохранности.

Самообладание, по правде говоря, протекало.

Во-первых, через десять минут должна была начаться первая репетиция Виктории Валерьевны в роли Деда Мороза.

Во-вторых, Виктория Валерьевна в роли Деда Мороза была явлением, к которому Алиса не успела выработать иммунитет.

В-третьих, начальница отдела контроля качества за день уже дважды коснулась её пальцев, один раз поправила ей очки и один раз спросила: «Вы справитесь?» — так, что у Алисы до сих пор внутри стояла тишина, похожая на снегопад.

И, в-четвёртых, если верить расписанию, следующие два часа она должна была официально учить эту женщину смеяться.

Существовали ведьмы, способные вызвать дождь, отвести порчу, сварить зелье правды и вежливо заставить поставщика снизить цену на тридцать процентов.

Алиса теперь должна была совершить невозможное.

— Алиса!

Она обернулась.

По коридору к ней торопилась Милана, снежный дух с голубоватыми волосами и выражением существа, которое принесло новости и очень хочет, чтобы они оказались не последними в его жизни.

— Ты уже идёшь? — спросила Милана, поравнявшись с ней. — Все хотят знать.

— Все могут продолжать хотеть на безопасном расстоянии.

— Я так и сказала.

— И?

— Они хотят знать на безопасном расстоянии.

Алиса прижала к груди папку.

— Милана.

— Что?

— Если в большом зале будут зрители, Виктория Валерьевна сочтёт это нарушением режима.

— Мы же не зрители, — обиделась Милана. — Мы техническая поддержка эмоционального фона.

— Кто «мы»?

Снежный дух отвела взгляд к потолку, где в углу висела паутина инея.

— Ну… я. Марфа Илларионовна. Два гнома. Вампир из юридического, но он говорит, что просто фиксирует риски. И, возможно, стажёр-демон с мишурой, потому что он застрял в ней морально.

Алиса остановилась.

Кофе в кружках тревожно плеснулся.

— Милана.

— Мы очень тихо.

— Виктория Валерьевна умеет слышать тишину, когда она виновата.

— Тогда мы будем невиновной тишиной.

Алиса посмотрела на неё поверх очков.

Милана вздохнула.

— Ладно. Я всех выгоню.

— Спасибо.

— Но если она скажет «хо-хо-хо», я хочу знать первой.

— Если она скажет «хо-хо-хо», это узнает всё здание. По изменению атмосферного давления.

Милана сдавленно хихикнула, взмахнула рукой и растворилась в холодном мерцании, оставив в воздухе несколько крошечных снежинок.

Одна опустилась на папку Алисы и тут же растаяла.

Алиса двинулась дальше.

Большой зал на третьем этаже использовали для презентаций, общих собраний и тех корпоративных мероприятий, которые ещё не заслужили отдельного расследования. Когда-то это был бальный зал купеческого особняка: высокий потолок с лепниной, огромные окна в два человеческих роста, тёмный паркет, который помнил больше чужих ошибок, чем любой архив, и камин, ныне декоративный, потому что Виктория однажды сказала, что открытый огонь в офисе «не добавляет рабочему процессу предсказуемости».

Для репетиции зал подготовили с пугающей основательностью.

На одном конце стояла ёлка — пока ещё не главная, но уже достаточно важная, чтобы рядом с ней дежурил младший элементаль с ведром искусственного инея. На другом конце расставили стулья, обозначавшие будущий зал. В центре лежал круглый ковёр с вышитыми снежинками: место выхода Деда Мороза и Снегурочки. У стены ждали реквизит: мешок подарков, проверенный посох, рукавицы, коробка с хлопушками, табличка «Дети сотрудников» и, почему-то, один маленький деревянный олень на колёсиках.

На олене висела записка: «Не трогать. Кусается только концептуально».

Алиса поставила кружки на столик у входа, разложила папки и проверила зал взглядом.

Всё было почти готово.

Почти — это слово в «Морозном Синдикате» следовало писать красным, обводить рамкой и запрещать к употреблению без страховки.

Из-за ёлки высунулась Марфа Илларионовна.

— Мы только проверяли костюмную совместимость зала, — сказала она сразу.

— Марфа Илларионовна.

— Я уже ухожу.

Следом из-за ёлки показались два гнома, вампир с блокнотом и стажёр-демон, на одном роге которого всё ещё висела розовая мишура.

Алиса медленно сняла очки.

Протёрла их краем рукава.

Надела обратно.

Все пятеро стояли неподвижно, как сотрудники, застигнутые не в преступлении, а в подготовительной стадии любопытства.

— Господа, — сказала Алиса мягко. — Через минуту сюда войдёт Виктория Валерьевна.

Гномы исчезли первыми.

Вампир сделал пометку и удалился с достоинством существа, которое ушло не из страха, а в связи с завершением наблюдательной фазы. Стажёр-демон споткнулся о собственную мишуру, Марфа подхватила его за воротник и утянула к выходу.

— Удачи, дорогая! — шепнула она Алисе. — И помни: если шуба начнёт спорить, спорь первой.

Дверь закрылась.

Зал стал большим, холодным и внезапно очень пустым.

Алиса выдохнула.

В тишине где-то потрескивали магические гирлянды. За окнами синел Вьюжногорск: крыши, башни, фонари, мягкие снежные завесы, за которыми город казался нарисованным на стекле. От ёлки пахло хвоей, от реквизита — пылью, серебряной краской и надеждой на то, что никто не подаст иск.

Часы над дверью показали 17:59.

Алиса поправила брошь-метёлку на лацкане и машинально провела пальцами по планшету.

Дверь открылась ровно в 18:00.

Разумеется.

Виктория вошла без шубы.

И Алиса почти испытала облегчение.

Почти.

На начальнице был привычный тёмный костюм, белая рубашка и галстук винного оттенка, но теперь, после примерки, этот строгий образ казался Алисе не спасением от праздничного хаоса, а его отложенной угрозой. Платиновые волосы Виктории были собраны высоко и гладко; несколько прядей у висков подчёркивали острые линии лица. Рога, освобождённые от шапки, снова придавали ей тот вид опасной честности, который заставлял людей говорить правду хотя бы из страха не успеть соврать красиво.

В одной руке она несла папку.

Во второй — список замечаний.

Конечно, список замечаний.

— Зал проверен? — спросила Виктория.

— На предмет зрителей, ловушек и маркетинга — да.

— Результат?

— Зрители удалены. Ловушки не обнаружены. Маркетинг пытался проникнуть через ёлку, но был пресечён на стадии намерения.

— Приемлемо.

Виктория прошла в центр зала и остановилась на ковре.

Оглядела ёлку.

Посох.

Мешок.

Деревянного оленя.

— Это что?

— Олень.

— Я вижу, что это олень. Почему он смотрит на меня как сотрудник, которому отказали в премии?

Алиса подошла ближе, посмотрела на деревянную морду.

— Возможно, художественная резьба.

— Уберите.

— Он по сценарию.

— Уберите из сценария.

— Он символизирует транспортную поддержку праздника.

— Он символизирует нарушение моего терпения.

Алиса сделала пометку в планшете.

— «Олень вызывает управленческое недоверие». Поняла.

Виктория бросила на неё взгляд.

— Алиса.

— Да?

— Сегодня мы репетируем. Не ведём протокол моей реакции на оленя.

— Иногда это одно и то же.

Уголок губ Виктории едва заметно дрогнул.

Алиса записала это не в планшет, а куда-то глубже, туда, где хранились все опасные мелочи последних двух лет: случайно задержанный взгляд, чашка, отодвинутая от края стола, фраза «не сидите у окна», осторожные пальцы у оправы очков.

— Начнём с выхода, — сказала она, пока собственные мысли не стали слишком заметными. — По сценарию я объявляю: «А теперь к нам спешит главный хранитель зимнего чуда!» Вы входите, делаете три шага, поднимаете посох и приветствуете зал.

— Формулировка «спешит» некорректна.

— Почему?

— Я не спешу.

— Это праздничная условность.

— Праздничная условность не должна клеветать на мой стиль перемещения.

Алиса зажмурилась на секунду.

— Хорошо. «А теперь к нам прибывает главный хранитель зимнего чуда».

— Слишком бюрократично.

— «Является»?

— Слишком судебно.

— «Появляется»?

— Терпимо.

Алиса внесла правку.

— Отлично. Тогда: «А теперь появляется главный хранитель зимнего чуда!» Вы входите.

— С какого расстояния?

— От двери до ковра.

— Это двенадцать шагов.

— Вы уже посчитали?

— Я вошла.

— Конечно.

Виктория вернулась к двери.

Алиса встала у воображаемой кулисы. В настоящих кулисах зал не нуждался, но Марфа Илларионовна настояла на двух бархатных ширмах, которые называла «атмосферной границей между рабочей реальностью и праздником». Алиса называла их «удобным местом, где можно спрятаться и пересмотреть жизненные решения».

Она подняла планшет.

— Готовы?

— Нет.

— Это был риторический вопрос.

— Риторические вопросы снижают точность коммуникации.

— Зато повышают шансы выжить рядом с Дедом Морозом строгого режима.

Виктория посмотрела на неё из дверного проёма.

— Не злоупотребляйте названием.

— Оно само злоупотребляет мной.

Алиса откашлялась, повернулась к пустым стульям и торжественно произнесла:

— Дорогие сотрудники, партнёры и представители комиссии! А теперь появляется главный хранитель зимнего чуда!

Виктория вошла.

И, к огромному раздражению всей праздничной концепции, вошла великолепно.

Без шубы, без посоха, без мешка — просто прошла по залу, ровно, бесшумно, с той холодной уверенностью, от которой даже пустые стулья будто захотели встать и предоставить отчёты. Каблуки не стучали, а ставили знаки препинания. Тень от её фигуры скользила по полу, длинная, строгая, почти королевская.

Алиса вдруг поняла, что маркетинг был бы в восторге.

А потом поняла, что сама в восторге, и немедленно спряталась за планшет.

Виктория остановилась точно в центре ковра.

— Дальше?

— Посох.

— Где?

— У ёлки.

— Почему он у ёлки, если я должна войти с ним?

Алиса посмотрела на посох.

Потом на сценарий.

Потом снова на посох.

— Потому что Григорий обычно забывал его за кулисами, и мы адаптировали сцену под реальность.

— Теперь реальность адаптируется под меня.

— Это звучит угрожающе, но продуктивно.

Виктория подошла к посоху.

Посох был красивым. Слишком красивым для предмета, который в компании проверяли «почти». Серебристое древко, навершие в форме снежинки, несколько кристаллов внутри и маленькая табличка у основания: «Праздничный. Сертифицирован. Не бить по людям. Даже символически».

Демоница взяла его в руку.

Кристаллы вспыхнули голубым.

Алиса напряглась.

Посох тихо звякнул и выдал одну снежинку.

Она медленно опустилась на плечо Виктории.

— Он вас признал, — сказала Алиса.

— Он тестирует пределы.

— Вы одинаково смотрите на артефакты и стажёров.

— Артефакты реже оправдываются.

Виктория вернулась к двери уже с посохом.

— Сначала, — сказала она.

— Сначала, — согласилась Алиса.

Она снова объявила выход. Виктория вошла, дошла до ковра и подняла посох.

На этот раз зал действительно изменился.

Кристаллы в навершии зажглись холодным светом, по полу пробежали тонкие ледяные узоры, ёлочные игрушки тихо звякнули. Где-то в углу деревянный олень дёрнулся на колёсиках и попытался развернуться к ней лицом.

— Олень, — сказала Виктория, не глядя.

— Я поговорю с ним после репетиции.

— Сейчас.

Алиса подошла к оленю, взяла его за верёвочку и оттащила к ширме.

— Извините, — шепнула она деревянной морде. — Вы стали жертвой управленческой эстетики.

Вернувшись, она обнаружила, что Виктория смотрит на неё.

Не на посох.

Не на сценарий.

На неё.

— Что? — спросила Алиса и сразу пожалела, потому что голос прозвучал мягче, чем следовало.

— Вы извиняетесь перед реквизитом.

— Я ведьма. У нас хорошие отношения с неодушевлённым миром.

— Это объясняет ваш подход к документообороту.

— Документы тоже хотят ласки, но получают согласование.

На этот раз Виктория почти улыбнулась.

Почти — это становилось самой опасной мерой в жизни Алисы.

— Переходим к приветствию, — сказала ведьмочка, пока сердце не начало требовать отдельного выходного. — Реплика: «Хо-хо-хо! Здравствуйте, дорогие друзья!»

Виктория замерла.

— Нет.

— Мы уже проходили стадию «нет».

— Она применима повторно.

— Виктория Валерьевна, Дед Мороз должен хотя бы попытаться смеяться.

— Смех является реакцией на стимул, а не звуковым обязательством.

— На корпоративе он является частью образа.

— Образ адаптирован.

— Даже строгий Дед Мороз должен подать сигнал, что он не пришёл закрывать отдел.

Виктория посмотрела на пустые стулья.

Потом на Алису.

Потом куда-то в сторону окон, где снег за стеклом казался особенно невиновным.

— Один раз, — сказала она.

Алиса выпрямилась.

— Хорошо. Мягко, тепло, с праздничной интонацией.

— Не давите.

— Я вдохновляю.

— Не делайте как Григорий.

— Это самое обидное замечание за день.

Виктория подняла посох.

Сделала вдох.

И произнесла:

— Хо. Хо. Хо.

Тишина после этого была не просто тишиной.

Это было служебное расследование звука.

Снежинки в навершии посоха погасли. Ёлка моргнула гирляндами. Деревянный олень за ширмой, кажется, осознал бренность существования.

Алиса медленно опустила планшет.

Виктория стояла неподвижно.

Плечи прямые. Подбородок чуть приподнят. Лицо почти такое же строгое, как всегда.

Почти.

Только пальцы на посохе сжались чуть сильнее, чем нужно.

— Это совсем непригодно? — спросила она сухо.

Вопрос был произнесён так, будто касался качества партии гирлянд, а не способности демоницы изображать праздничного старца.

Но Алиса услышала в нём другое.

Не раздражение.

Не приказ.

Почти профессиональное беспокойство.

И от этого внезапно стало нежнее, чем от любого удачного «хо-хо-хо».

— Нет, — сказала Алиса мягко. — Не непригодно. Просто… пока звучит так, будто вы объявили приговор трём хороводам условно.

Виктория помолчала.

— Хороводы часто заслуживают.

— Давайте ещё раз.

— Не вижу необходимости.

— Один раз — это оценка риска. Второй — начало работы.

— Вы используете мои формулировки против меня.

— Учусь у лучшей.

Виктория выдержала паузу.

— Лесть.

— Вдохновение.

— Манипуляция.

— С элементами признания.

Алиса сказала это легче, чем следовало.

И осознала смысл на полсекунды позже.

Виктория тоже.

Пауза повисла между ними, тонкая, звенящая, как ледяная нить. За окнами падал снег. В зале пахло хвоей и холодной магией. Кристаллы посоха мерцали у руки Виктории, отражаясь в её янтарных глазах.

Алиса почувствовала, как сердце делает шаг туда, куда разум идти не собирался.

Можно было отшутиться.

Нужно было отшутиться.

Шутки были безопасными. Шутки были стенами, дверями, дымовыми завесами, маленькими блестящими отвлекающими артефактами, которые помогали пережить близость Виктории Валерьевны без полного разрушения внутренней дисциплины.

Но сейчас шутка почему-то застряла.

Виктория смотрела прямо на неё.

Не требовательно.

Внимательно.

— Признания чего? — спросила она тихо.

Алиса прижала планшет к груди.

Брошь на лацкане стала тёплой.

Не обжигающей.

Просто тёплой — как маленькое предупреждение: ещё немного, и правда начнёт просачиваться сквозь ткань, слова и профессиональную дистанцию.

— Вашей компетентности, — сказала Алиса.

Почти правда.

Виктория опустила взгляд на метёлку. Потом снова посмотрела на Алису.

— Продолжим, — произнесла она.

Голос был ровным.

Но не таким холодным, как раньше.

Алиса кивнула.

— Попробуем иначе. Не надо изображать веселье. Представьте, что вы не смеётесь, а… разрешаете празднику существовать.

— Праздник ожидает от меня разрешения?

— В вашем случае — да.

— Это разумно.

— Вот. И скажите «хо-хо-хо» так, будто вы официально допустили Новый год к эксплуатации.

Виктория помолчала.

Потом снова подняла посох.

— Хо-хо-хо.

На этот раз получилось не тепло.

Но уже не смертельно.

Скорее так, будто ледяная королева одобрила поставку подарков при условии ежеквартальной отчётности.

Алиса просияла.

— Лучше!

— Насколько?

— На сорок процентов менее карательно.

— Приемлемая динамика.

— Я знала, что у вас получится.

Виктория не ответила.

Только чуть сдвинула посох в руке, и снежинка с навершия сорвалась, пролетела между ними и опустилась Алисе на волосы.

Алиса не заметила.

Виктория заметила.

Она шагнула ближе.

— Не двигайтесь.

Алиса замерла.

Виктория протянула руку и сняла снежинку с её каштановой пряди. На мгновение пальцы задержались у виска — там, где раньше поправляли очки. Холодное касание было совсем лёгким, почти случайным, но от него воздух между ними стал теснее.

Снежинка не таяла в пальцах демоницы.

Алиса смотрела на неё снизу вверх и вдруг поняла, что за два года научилась выдерживать любые взгляды Виктории: раздражённые, строгие, проверяющие, начальственные.

Но не такие.

Не спокойные.

Не внимательные.

Не будто она в эту секунду была не секретарём, не Снегурочкой по сценарию, не ведьмой с планшетом, а чем-то, на чём взгляд сам задержался и не спешил уходить.

— Магическая, — сказала Виктория.

Алиса моргнула.

— Что?

— Снежинка. Магическая. Поэтому не растаяла.

— Да. Конечно.

Виктория убрала руку.

И с ней — то короткое тепло, которого вообще-то не должно было быть, потому что рука у демоницы была холодная.

— Продолжим, — сказала Алиса, слишком быстро листая планшет.

— Вы покраснели.

— Это отражение ёлки.

— Ёлка зелёная.

— Она эмоционально сложная.

— Алиса.

— Продолжаем.

Следующим пунктом была раздача подарков.

По сценарию Дед Мороз должен был обратиться к ребёнку сотрудника, спросить, хорошо ли тот себя вёл, вручить подарок и произнести: «Пусть чудо найдёт тебя в новом году!»

В отсутствие настоящих детей роль ребёнка досталась Алисе.

— Нет, — сказала Виктория, когда поняла.

— Да, — сказала Алиса.

— Вы не ребёнок.

— Я репетиционный ресурс.

— Это унизительно.

— Только если вы войдёте в роль слишком убедительно.

— Алиса.

— Виктория Валерьевна, дети на корпоративе будут. Кто-то должен проверить сцену.

— Найдите стажёра.

— Стажёр с мишурой уже травмирован эстетически.

— Гнома.

— Гномы потребуют оплату за актёрскую работу.

— Вампира.

— Он попросит согласие на обработку детской радости.

Виктория закрыла глаза.

— Сядьте.

Алиса послушно поставила стул перед ковром и села, аккуратно сложив руки на коленях. Потом, подумав, чуть покачала ногой.

— Не надо, — сказала Виктория.

— Я в образе.

— Вы выглядите как секретарь, который изображает преступно довольного свидетеля.

— То есть ребёнок сотрудника отдела продаж.

Виктория взяла мешок.

Мешок был тяжёлый, красный и подозрительно шевелился.

— Почему он двигается?

— Подарки с элементом ожидания.

— Они живые?

— Не после прошлогоднего инцидента.

Виктория достала коробку, перевязанную серебряной лентой, и остановилась перед Алисой.

С высоты её роста даже без костюма сцена выглядела так, будто на Алису снизошла не праздничная сказка, а проверка налоговой в человеческом — демоническом — обличье.

— Ты хорошо себя вела в этом году? — произнесла Виктория.

Алиса подняла глаза.

— Это вопрос с подвохом?

— Это вопрос по сценарию.

— Тогда да.

Брошь-метёлка на лацкане мягко нагрелась.

Виктория посмотрела на неё.

— Артефакт сомневается.

— Он не видел мои добрые дела.

— Он видит вашу ложь.

— Он завидует моей харизме.

— Алиса.

— Ну хорошо. Я вела себя выразительно.

— Недостаточно для подарка.

— Виктория Валерьевна!

— Вы просили репетицию.

— Но детям нельзя говорить «недостаточно для подарка».

— Почему?

— Потому что это праздник.

— Праздник не отменяет критерии.

— Отменяет. В этом его смысл.

— Тогда критерии бесполезны.

— Добро пожаловать в Новый год.

Виктория задумалась.

Пауза вышла неожиданной.

Не комедийной.

Она просто стояла перед Алисой с коробкой в руках, и выражение её лица менялось медленно, почти незаметно: словно демоница искала не правильную реплику, а правильный способ не ранить.

Алиса вдруг перестала покачивать ногой.

Виктория снова подняла коробку.

— Ты старалась вести себя хорошо?

Алиса улыбнулась.

Тише, чем до этого.

— Очень.

— Даже когда не получалось?

— Особенно тогда.

Виктория посмотрела на неё дольше, чем требовал сценарий.

Что-то в её лице изменилось — едва заметно, почти болезненно осторожно. Алиса вдруг пожалела, что сидит. Так сложнее было сделать вид, что сердце не поднялось куда-то к горлу.

— Тогда подарок заслужен, — сказала Виктория.

И протянула коробку.

Тихо.

Просто.

Так, что фраза внезапно перестала быть частью сценки.

Алиса взяла подарок обеими руками.

Их пальцы не соприкоснулись.

Но между ними всё равно что-то произошло.

Может быть, дело было в свете гирлянд.

Может быть, в том, что за окном снег падал медленнее.

Может быть, в том, что Виктория умела превратить даже реплику из детского номера в приговор, приказ или — как сейчас — в странное, неловкое утешение.

— Уже лучше, — сказала Алиса.

Голос вышел тихим.

— Насколько?

— На этот раз ребёнок не заплачет.

— Это низкая планка.

— Для первой репетиции — великолепная.

Виктория забрала коробку и вернула в мешок.

Мешок довольно шуршал.

— Следующий пункт, — сказала она.

— Поздравление зала.

Алиса поднялась, отряхнула юбку и встала рядом с ней, как должна была стоять Снегурочка: чуть сбоку, ближе к зрителям, улыбаясь и сглаживая последствия праздничной строгости.

Близость оказалась коварной.

Виктория была рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы Алиса ощущала холод от её костюма, лёгкий аромат кофе и ту необъяснимую плотность пространства, которая появлялась всякий раз, когда демоница стояла рядом неподвижно.

— По сценарию, — сказала Алиса, — я говорю: «Дедушка Мороз, посмотри, какие все сегодня нарядные!» А вы отвечаете: «Вижу, Снегурочка. И хочу пожелать всем радости, тепла и исполнения желаний».

Виктория посмотрела на неё.

— Я не буду называть вас Снегурочкой в рабочем контексте.

— Это не рабочий контекст. Это репетиция.

— Она проходит в рабочее время, в рабочем здании, под угрозой репутационного ущерба.

— Тогда назовите меня госпожа Снегурочка.

— Нет.

— Снегурочка Алиса?

— Нет.

— Коллега по праздничному кризису?

— Ближе.

Алиса рассмеялась.

Виктория отвела взгляд к окнам, но не сделала замечания.

— Хорошо, — сказала ведьмочка. — Пока оставим без обращения. Реплика?

Виктория посмотрела на пустые стулья.

Подняла посох.

Произнесла:

— Вижу. Желаю всем радости, тепла и исполнения желаний.

Пауза.

— Вы сказали это так, будто тепло выдаётся по заявлению, — заметила Алиса.

— Тепло действительно требует ресурсов.

— Романтика корпоративного бюджета.

— Желания тоже опасны.

— Поэтому мы их исполняем дозированно.

— Это разумно.

— Но прозвучать должно иначе. Мягче.

— Я уже была мягче в сцене с подарком.

— Это была персональная мягкость. А нужна публичная.

Виктория медленно повернула к ней голову.

— Персональная?

Алиса внутренне споткнулась.

— Сценическая, — быстро исправилась она. — Локальная. Адресная. Репетиционная.

— Понимаю.

По тону было ясно: не просто понимает, а складывает в отдельную папку.

Алиса очень надеялась, что папка не называется «Подозрительные формулировки секретаря».

— Давайте попробуем через образ, — сказала она. — Представьте, что вы поздравляете не весь зал, а… кого-то одного.

— Кого?

Коварный вопрос.

Крайне.

Алиса сделала вид, что проверяет сценарий.

— Любого сотрудника, которому вы действительно хотите пожелать тепла.

— Я не занимаюсь эмоциональным распределением тепла.

— Тогда безопасности.

— Это проще.

— Вот. Пожелайте залу безопасности так, чтобы это звучало как тепло.

Виктория задумалась.

И в этот момент дверь большого зала приоткрылась.

В щель просунулось что-то розовое.

Мишура.

Следом появился глаз стажёра-демона.

— Мы просто…

Посох в руке Виктории повернулся к двери.

Сам.

Кристаллы вспыхнули.

Дверь захлопнулась с такой поспешностью, что мишура осталась снаружи, а стажёр, судя по звуку, внутри коридора переосмыслил карьерные перспективы.

— Артефакт реагирует на нарушителей, — сказала Виктория.

— Или на вашу волю к приватности.

— Полезная функция.

— Нельзя использовать посох для запугивания сотрудников.

— Он сам.

— Уверена, вы с ним найдёте общий язык.

— Уже.

Алиса подошла к двери, открыла её и выглянула.

В коридоре стояли Милана, стажёр-демон, два гнома, вампир из юридического отдела и деревянный олень, которого кто-то предательски вернул к двери.

Все смотрели в разные стороны.

Очень невиновно.

— Репетиция закрытая, — сказала Алиса.

— Мы не смотрели, — быстро сказала Милана.

— Мы слушали атмосферу, — добавил один гном.

— Я фиксировал правовые риски звукового воздействия, — произнёс вампир.

Стажёр молча попытался снять мишуру с рога и запутался сильнее.

Алиса открыла рот, но за её спиной раздался голос Виктории:

— Все, кто останется у двери после счёта три, будут включены в репетицию в роли детей сотрудников.

Коридор опустел мгновенно.

Олень тоже исчез.

Алиса медленно закрыла дверь.

— Вы только что спасли меня от зрителей.

— Я спасла репетицию от несанкционированной публики.

— Конечно.

— И вас от необходимости быть вежливой.

Алиса обернулась.

Виктория стояла в центре зала, посох в руке, строгость на лице, холодный свет у плеч. Сказала как будто между делом. Почти небрежно. Почти так, будто это не имело значения.

Но имело.

Алиса почувствовала это так же ясно, как тепло броши на лацкане.

— Спасибо, — сказала она.

Виктория коротко кивнула.

— Продолжим.

Они продолжили.

Час ушёл на вход, приветствие, подарок, поздравление и попытку убедить Викторию, что фраза «вести себя прилично» не может быть универсальным новогодним пожеланием для всех возрастов.

Ещё полчаса ушло на мешок, который при каждой попытке достать подарок выдавал не тот предмет. Вместо коробки для «ребёнка сотрудника» он выдал носок с вышитой надписью «держись», маленький договор на участие в хороводе и один предмет, который Алиса поспешно убрала обратно, заявив, что это «не для семейной части программы».

Виктория не спросила.

Но посмотрела так, что предмет, мешок и Алиса одновременно почувствовали себя виноватыми.

В 19:32 посох решил, что репетиция стала слишком сухой, и выпустил конфетти.

Много.

Очень много.

Серебряные и синие искры вырвались из навершия, закружились по залу, ударились в ёлку, отразились от окон и легли на пол сверкающим ковром. Несколько конфетти застряли в волосах Алисы. Одно — на реснице Виктории.

Она стояла неподвижно, с таким выражением лица, будто только что стала жертвой декоративного нападения.

Алиса держалась три секунды.

Потом закрыла рот ладонью.

— Не смейтесь, — сказала Виктория.

— Я не смеюсь.

— Вы дрожите.

— Это профессиональная борьба.

— Вы проигрываете.

Алиса фыркнула.

Один раз.

Потом второй.

А потом рассмеялась.

Не громко, но так искренне, что посох, кажется, решил принять это за поощрение и выдал ещё одну порцию конфетти — теперь уже с маленькими снежинками, которые падали им на плечи и на волосы.

Виктория медленно подняла руку и сняла блестящий кружок с ресницы.

— Этот артефакт будет списан.

— Он старается.

— Он напал.

— Празднично.

— Нападение не становится приемлемым из-за формы снежинки.

Алиса смеялась уже почти беззвучно. От усталости, от абсурда, от того, что Виктория стояла вся в конфетти и при этом выглядела так, будто даже хаос обязан соответствовать её дресс-коду.

Демоница смотрела на неё.

Сначала строго.

Потом — иначе.

Смех Алисы, кажется, что-то делал с воздухом. Не с магией, не с артефактами. Просто с воздухом. Он становился теплее. Виктория не двигалась, но её лицо опять на мгновение смягчилось, как в коридоре, только теперь рядом не было сотрудников, директора, сугроба и необходимости держать оборону.

Были только зал, снег за окнами, рассыпанные конфетти и Алиса, которая пыталась перестать смеяться и не могла.

— У вас… — сказала Виктория.

Алиса подняла глаза.

— Что?

Виктория протянула руку.

На этот раз Алиса не замерла от неожиданности.

Точнее, замерла, но уже не стала делать вид, что это из-за холода.

Виктория сняла с её волос серебряную снежинку.

Потом ещё одну.

Пальцы скользнули по каштановой пряди, осторожно, почти невесомо.

Алиса перестала смеяться.

В зале стало тихо.

Очень.

Где-то в потолочной лепнине потрескивала магия гирлянд. За окнами Вьюжногорск светился вечерними огнями. Внизу, под этажами и коридорами, в сугробе сидел Григорий, не подозревая, что его катастрофа сейчас создала паузу, в которой Алиса забыла, как дышать.

— Конфетти, — сказала Виктория.

— Да.

— В волосах.

— Да.

— Много.

— Посох выразительный.

Виктория не убрала руку сразу.

Алиса стояла, почти не поднимая головы, потому что разница в росте всё равно заставляла смотреть вверх. И в этот раз ей вдруг не захотелось шутить про двадцать один сантиметр, каблуки или офисные шкафы.

Ей хотелось, чтобы эта секунда длилась ещё немного.

Не бесконечно.

Она не была настолько жадной.

Просто чуть дольше, чем позволено.

Виктория отступила первой.

— На сегодня достаточно, — сказала она.

Голос прозвучал спокойнее, чем должен был.

Алиса кивнула.

— Уже почти восемь.

— Я знаю.

— Мы успели пройти первый блок.

— Оценка?

— Вы улучшили «хо-хо-хо» до уровня «суровый, но не смертельный». Подарки вручаете убедительно. Посох вас уважает и боится. С поздравлением надо работать.

— С поздравлением будут работать все.

— Это угроза залу?

— Это план.

Алиса улыбнулась.

Усталость вдруг накатила вся сразу: плечи, спина, глаза, ноги на каблуках, мысли, которые весь день бегали по офису быстрее курьерских снежинок. Но под усталостью было другое — тихое, сияющее и совершенно неблагоразумное.

Следующие четыре дня действительно изменят всё.

Или сломают.

Иногда это было почти одно и то же.

Они вместе собрали реквизит. Вернее, Алиса собирала, а Виктория выравнивала предметы в коробке так, будто это был стратегический запас порядка в мире. Посох поставили в специальную подставку. Мешок завязали лентой. Оленя, вернувшегося к двери без свидетелей, Виктория молча развернула мордой к стене.

— Жестоко, — сказала Алиса.

— Педагогично.

— Он деревянный.

— Тем более рано начинать.

Когда зал опустел, Виктория остановилась у двери.

— Завтра в девять репетиция?

— У вас в девять совещание с R&D.

— Перенесите.

— На когда?

— На время, когда они смогут объяснить, почему посох выдаёт конфетти как эмоциональную реакцию.

— То есть никогда?

— На одиннадцать.

Алиса внесла правку.

— Репетиция в девять тридцать?

— В девять.

— Вам нужен кофе.

— И вам.

Она сказала это без вопроса.

Будто уже знала.

Алиса подняла взгляд.

— Я принесу две кружки.

— Одну с обогревающим заклинанием. Вы мёрзнете.

— В вашем здании зима ведёт себя как акционер.

— Не преувеличивайте.

— Я ведьма. Это входит в базовый пакет.

Виктория смотрела на неё чуть дольше обычного. Потом кивнула.

— Доброй ночи, Алиса.

От этих двух слов почему-то стало теплее, чем от пледа, грелки и всех обогревающих чар вместе взятых.

— Доброй ночи, Виктория Валерьевна.

Демоница ушла первой.

Высокая, прямая, спокойная. По коридору тут же прокатилась волна дисциплины: гном, высунувшийся из-за угла, нырнул обратно; бумажная снежинка сделала вид, что она просто летела мимо; где-то хлопнула папка, быстро вернувшаяся к рабочему положению.

Алиса задержалась у дверей зала ещё на минуту.

Потом погасила свет.

И пошла домой.

Вьюжногорск встретил её вечерним снегом.

После двух часов репетиции, конфетти, посоха, строгого «хо-хо-хо» и чужих пальцев в её волосах город казался почти нереальным. Фонари сияли мягкими кругами, вывески лавок переливались золотом, в окнах чайных мерцали самоварные элементали. На углу два гнома спорили с автоматом по продаже каштанов. Автомат, судя по тону, выигрывал.

Алиса шла медленно.

Снег ложился на плечи, на волосы, на рукава. Папка со сценарием лежала в сумке. Внутри неё — новый график, пометки, исправленные реплики и список проблем, который за вечер стал длиннее, но почему-то уже не казался страшным.

У подъезда её дома дремал домовой, укутанный в шарф.

— Поздно, — сказал он, не открывая глаз.

— Работа.

— Пахнешь хвоей, кофе и опасностью.

— Корпоратив.

— Хуже.

— Согласна.

Домовой пропустил её внутрь.

Квартира Алисы встретила теплом, мягким светом лампы и Себастианом, сидящим посреди прихожей в позе судьи, который уже вынес приговор и теперь ждёт, когда обвиняемая сама поймёт степень вины.

— Не начинай, — сказала Алиса, снимая пальто.

Себастиан посмотрел на неё.

— Мрр.

— Да, я поздно.

Кот перевёл взгляд на её волосы.

Алиса машинально коснулась пряди и вытащила оттуда маленькую серебряную снежинку-конфетти.

Себастиан прищурился.

— Это не то, что ты думаешь.

Кот сел ровнее.

— Это реквизит.

— Мрр.

— Рабочий реквизит.

Себастиан медленно моргнул.

— Я не обязана отчитываться перед котом.

Он положил хвост на лапы с таким видом, будто у него были все полномочия.

Алиса вздохнула, прошла на кухню и поставила чайник.

Квартира была маленькая, уютная и спасительно не похожая на «Морозный Синдикат». На подоконнике стояли горшки с травами, над плитой висели медные ложки, у окна — гирлянда в форме звёзд, которую Алиса купила прошлой зимой и с тех пор так и не сняла. В комнате пахло домом, мятой и чуть-чуть печеньем, которое Себастиан, разумеется, где-то спрятал.

Кот запрыгнул на стул.

— Со стола нельзя, — напомнила Алиса.

Себастиан остался на стуле, но взглядом сообщил, что запрет унизителен и будет обжалован.

Алиса заварила чай с мятой и согревающей крошкой корицы, налила в любимую кружку, села у окна и наконец позволила себе выдохнуть.

За стеклом падал снег.

Она достала из сумки планшет, открыла сценарий и посмотрела на строчку:

«Дед Мороз: Хо-хо-хо! Здравствуйте, дорогие друзья!»

Алиса долго смотрела на неё.

Потом стерла.

И написала:

«Дед Мороз: Добрый вечер. Надеюсь, вы готовы к празднику. Потому что праздник готов проверить вас».

Она улыбнулась.

Да.

Вот это уже было ближе.

Себастиан запрыгнул ей на колени тяжёлым рыжим комом. Алиса ойкнула, но не согнала. Кот устроился так, будто именно он репетировал два часа и теперь заслужил отдых.

— Знаешь, — сказала Алиса тихо, проводя пальцами по его пушистой спине, — она сегодня почти улыбнулась.

Себастиан закрыл глаза.

— И смеялась ужасно.

Кот приоткрыл один глаз.

— Нет, не смеялась. Пыталась. Это другое.

Она отпила чай.

Тёплая волна разлилась по груди, но не смогла прогнать то другое тепло — то, которое осталось от короткого касания у волос, от слов «вам тоже», от вопроса «вы справитесь?», от того, как Виктория в пустом зале убирала серебряные снежинки с её прядей.

Алиса положила подбородок на ладонь и посмотрела в окно.

Два года она прятала чувства за шутками, за очками без диоптрий, за безупречными письмами поставщикам и профессиональной дерзостью. Два года убеждала себя, что всё под контролем.

Но сегодня контроль выглядел как Виктория Валерьевна с посохом, говорящая «хо-хо-хо» тоном праздничного суда.

И почему-то именно это казалось началом катастрофы, от которой не хотелось спасаться.

— Я безнадёжна, — сказала Алиса.

Себастиан мурлыкнул так, будто был согласен, но любил её и такой.

На стекло опустилась снежинка.

Обычная.

Не магическая.

Она растаяла почти сразу.

Алиса закрыла планшет, допила чай и ещё долго сидела в полутёмной кухне, слушая, как за окном Вьюжногорск засыпает под снегом.

До корпоратива оставалось четыре дня.

До следующей репетиции — меньше двенадцати часов.

А до того момента, когда Алиса окончательно перестанет делать вид, что всё это просто работа, — вероятно, намного меньше.