ЧАСТЬ II - НАСТОЯЩЕЕ.
I глава - "Последнее прощание"
Бабушка умирала медленно.
Не в один день - постепенно, как угасает свеча, когда воск почти кончился. Сорин знала это уже несколько недель. Сидела у кровати, держала сухую руку с выступающими венами и знала.
Бабушка была единственным человеком в семье, который никогда не смотрел на неё странно.
Мать уехала, когда Сорин было четырнадцать - сказала, что не может больше. Что видеть, как дочь разговаривает с пустотой, слышать, как она отвечает на вопросы, которых никто не задавал - это выше её сил. Сорин не держала на неё зла. Она понимала. Не все могут жить рядом с тем, что не умещается в обычную картину мира.
Бабушка могла.
Бабушка сама видела - не так ясно, не так постоянно, но видела. И никогда не делала вид, что не видит.
- Они снова приходили? - спрашивала она иногда за ужином, кивая куда-то в сторону угла комнаты.
- Да. Старик с третьего этажа. Не может найти очки.
- Скажи ему, что они за батареей.
- Он не слышит меня пока я говорю вслух.
- Тогда иди, - говорила бабушка и продолжала есть суп. - Только долго не задерживайся, остынет.
Сорин улыбнулась этому воспоминанию. Сейчас, в четыре утра, в больничной палате с запахом хлорки и тихим писком аппаратов, улыбка вышла маленькой и острой одновременно.
- Ба, - сказала она тихо.
Бабушка открыла глаза. Посмотрела на неё - ясно, без той мутной растерянности, которая бывала последние дни.
- Ты здесь, - сказала она.
- Здесь.
- Хорошо. - Бабушка помолчала. - Он пришёл?
Сорин не спросила, кто. Она уже чувствовала его - ещё с порога палаты, ещё когда заходила. Присутствие, которое не принадлежало этой комнате. Тихое. Терпеливое. Очень старое.
- Да, - сказала она.
- Красивый?
Сорин почти засмеялась.
- Ба.
- Что? Я просто спрашиваю. - Бабушка чуть сжала её руку. - Не бойся его. Они не злые, когда приходят за своими.
- Я знаю.
- Ты всегда знала. - Ещё одно молчание. Потом, тише: - Сорин.
- Да.
- Не закрывайся. Я знаю, ты умеешь. Я знаю, как это удобно - закрыться и притвориться обычной. Но ты не обычная. И это не плохо.
- Ба...
- Я говорю последний раз, дай скажу.
Сорин замолчала.
- Твой дар - это не проклятие. Это просто - больше. Больше, чем у других. Иногда больше больно, иногда больше страшно. Но иногда - больше всего остального тоже. - Бабушка закрыла глаза. - Не закрывайся.
Сорин держала её руку и ничего не говорила.
Где-то в районе пяти утра аппарат издал другой звук.
Сорин знала этот звук.
В углу палаты стоял жнец , в тёмном, с тем особым качеством неподвижности, которое она научилась узнавать. Он смотрел на бабушку. Потом - на Сорин.
Большинство из них удивлялись, когда она смотрела в ответ.
Этот тоже удивился. Чуть заметно.
Она кивнула ему. Просто кивнула - мол, я вижу тебя, делай своё.
Он кивнул в ответ.
Бабушкина рука стала легче.
Сорин вышла из палаты в шесть утра.
Коридор был почти пустым - раннее утро, смена медсестёр, несколько человек с бумажными стаканами кофе у ординаторской. Кто-то плакал за закрытой дверью в дальнем конце. Обычная больничная жизнь, обычная больничная смерть.
Она шла, глядя исключительно себе под ноги, полностью погружённая в свои мысли и напутствие бабушки.
Именно поэтому она заметила его слишком поздно.
На повороте возле лестничного пролёта кто-то стремительно вырос прямо перед ней. Сорин едва не врезалась в широкую грудь, обтянутую плотной тканью тёмного пальто. Сердце испуганно вызвало короткий сбой в ритме. Рефлексы, выработанные годами, сработали мгновенно - она резко, почти судорожно отшатнулась в сторону, едва не задев спиной больничную стену.
- Извините, - машинально слетело с её губ.
Сорин подняла голову, ожидая увидеть обычного парня - возможно, родственника какого-то пациента, который в спешке не заметил её. Он выглядел примерно на двадцать с небольшим. Высокий, с резкими, словно высеченными из мрамора чертами лица. Из растрёпанных чёрных волос надо лбом выбивалась широкая, идеально белая прядь, резко бросающаяся в глаза в унылом свете люминесцентных ламп. Руки он держал в карманах.
Она была уверена, что это человек. Обычный, живой человек, от которого пахло уличной прохладой и едва уловимым горьким ароматом.
Но парень даже не шелохнулся от этого почти-столкновения. Он замер, медленно поворачивая голову в её сторону.
Их взгляды встретились.
Сорин смотрела на него прямо. Она умела смотреть прямо - это тоже был навык, выработанный годами. Но в этот раз что-то пошло не так. Вместо привычного человеческого раздражения или вежливого кивка, она наткнулась на взгляд, от которого внутри всё сковал первобытный, леденящий холод. Это были глаза не того, кто спешит по больничным делам. Это был взгляд существа, которое существовало очень, очень долго.
В его лице - застывшем, безупречно равнодушном - чуть изменилось выражение. Так меняется поверхность глубокой воды, когда в неё бросают камень: почти незаметная, мимолётная рябь удивления. Он не ожидал, что она не просто посмотрит на него, а увидит.
Сорин затаила дыхание. Рядом с ним, чуть позади, был другой жнец. Тот самый, из палаты - и рядом с ним что-то светлое, тихое. Бабушка. Уже не та бабушка, что лежала в кровати, а другая - легче, прозрачнее, удивлённо оглядывающаяся.
В этот момент между ними, по узкому коридору, торопливо прошла медсестра с медицинским лотком. Фигура парня на секунду скрылась из виду.
Когда медсестра отошла, Сорин моргнула, стряхивая оцепенение. На том месте, где только что стоял незнакомец с белой прядью, уже никого не было. Коридор был пуст. Только лёгкий сквозняк колыхал больничные занавески.
Она осталась стоять у стены, прижав ладонь к бешено стучащему сердцу.
Бабушка сказала: не закрывайся.
Сорин ещё не знала, что это значит - прямо сейчас, в шесть утра, в больничном коридоре с запахом хлорки. Но она навсегда запомнила эту белую прядь и пугающий взгляд парня, которого она по ошибке приняла за человека.
Она сделала глубокий вдох и пошла искать врача.
