Извращённые души. Книга 2. Новая угроза.

Извращённые души. Книга 2. Новая угроза

Глава 3. Освобождение.

— Когда-то этот лес был другим, — начала девушка. — Люди приходили сюда отдохнуть, найти вдохновение. Мы с мужем и детьми приехали не за этим — мы бежали. В городе, где мы жили, началось что-то странное. Люди менялись. Соседи пропадали, возвращались — но уже не собой. Муж понял раньше меня: это не болезнь. Он собрал нас и увёз. Мы думали, здесь, под защитой замка, будет безопасно. Так и было. Какое-то время.

Вильгурд был художником. Не великим, но крепким. Писал портреты, брал заказы у купцов. И ещё он был фехтовальщиком — его навыки не раз спасали нам жизнь. Но рисование… Ему всегда хотелось большего. Он видел работы мастеров и знал, что никогда не достигнет такого уровня. Это его ело. Годами. А потом в деревне появился старик.

Низкий, сгорбленный. Кожа бледная, глаза белые, слепые на вид — но он будто видел даже лучше зрячего. Я тогда знахаркой была, лечила людей, и он заинтересовался нашей семьёй. Особенно мужем. Он говорил с ним, хвалил его работы, а потом — я узнала это позже — предложил помощь. Не знаю, что именно он пообещал. Но вскоре картины Вильгурда изменились. Они стали живыми. Смотришь на одну — а там трава колышется. На другую — человек моргает. Я радовалась за него. Думала — наконец-то его талант раскрылся.

А потом он начал писать ту самую картину. Берёзовый лес, полностью затянутый паутиной. Густой туман. И пауки. Трое. И четвёртый — крупнее остальных, с чёрными шипами на спине.

Я посмотрела на холст, и у меня мурашки пошли по коже. Я не сразу поняла, в чём дело. А потом дошло: трое мелких, одна крупная. Как мать и дети. Как мы.

— Кто это? — спросила я.

Он не ответил. Я схватила его за плечо и развернула к себе.

— Вильгурд, кто это?!

Он посмотрел на меня. Глаза были чужие. Не безумные — просто чужие. Как будто он меня не узнал. И продолжил рисовать.

Я попыталась вырвать кисть. Он оттолкнул меня. Я закричала. А потом посмотрела на свои руки и увидела, как пальцы начинают вытягиваться, а кожа — трескаться.

Она замолчала на мгновение, провела рукой по лапе паука. Тот тихо завозился, устраиваясь удобнее.

— Это была боль. Кости ломались, из спины лезли новые конечности. Одежда порвалась, и из-под неё поползла паутина — тонкая, белая, липкая. Кожа стала белой, а на ней проступили чёрные шипы — как на картине. Волосы на голове исчезли. Глаза… — она коснулась своего лица, — их стало больше. Я видела всё иначе. Слышала иначе. Чувствовала запахи, которых раньше не знала. И голод. Сильный, нестерпимый голод.

Я видела, как мои дети — мои маленькие мальчики — превращаются в тех самых пауков с картины. Они кричали. Я слышала их крики, но не могла помочь. А потом — тишина. И только инстинкты.

Она сглотнула.

— Когда я пришла в себя, всё было кончено. Муж висел на паутине у того дерева, — она указала на дуб на холме. — Мёртвый. Я убила его. Проткнула лапой, укусила, обмотала паутиной. Не знаю, сколько времени прошло. Я сидела возле его тела и ревела. А потом услышала его голос. Он звучал в голове, из дерева, из-под корней.

«Не плачь, — сказал он. — Я сам виноват. Одержимость сгубила. Старик обманул меня. Он дал мне силу создавать миры на холсте, но я не знал, чем плачу. Мой дар — проклятие. Картина стала порталом, и через неё это место изменилось навсегда. Все, кого мы убили, застряли здесь. Их души питают кристалл под дубом. А в кристалле теперь — я. Моя душа. Заперта. Одна. Я пытался остановить тебя, но… уже не мог. Ты должна уничтожить кристалл. Пока он не уничтожил всё».

Вот что он сказал мне тогда. А потом я пошла в деревню. Там уже был хаос. Мои дети — пауки — убивали и ловили всех, кого могли, утаскивая в лес. Я пыталась их успокоить, но инстинкты снова взяли верх. Я превратилась. И мы убили всех.

Она погладила паука по голове. Тот затих.

— Так получается, что эти пауки… — начал Элавин.

— Да. Это мои дети. Мы живые. Но проклятые. Привязанные к этому месту. К кристаллу. Если вы уничтожите его, мы умрём

— Вот ужас, — тихо сказал Элавин. — Я даже не могу представить, каково вам... Но старик этот — мы знаем, о ком ты говоришь. Это Зааракил. Демон иллюзий и обмана. Он держал замок, из которого мы пришли. Его картины до сих пор висят там.

Девушка подняла голову.

— Вы знаете его, — прошептала она.

— Знали, — поправил Элавин. — Он мёртв. Мы убили его. Дважды.

Она замерла. Паук у её ног перестал шевелиться.

— Дважды? — повторила она одними губами.

— Да. В первый раз — в тронном зале. Он предлагал мне сделку, как твоему мужу. Я отказался. И мы бились. Я думал, что убил его. Но он выжил. Душу его не так просто уничтожить. А потом он захватил тело нашего друга. Фальдуса. Библиотекаря. Он был... не человеком уже, но другом. Зааракил вселился в него, говорил его устами, смотрел его глазами. И нам пришлось драться снова.

Элавин замолчал, сжал зубы. Гервеус стоял рядом, опустив взгляд.

— Мы потеряли Фальдуса, — тихо сказал маг. — Зааракил уничтожил его. Раздавил, как куклу, когда понял, что проигрывает. Но мы убили демона. Окончательно. Он больше не вернётся.

Девушка смотрела на них, не мигая. Потом отвела взгляд.

— Значит, он мёртв, — произнесла она тихо. — А мы всё ещё здесь. Мой муж всё ещё там, под деревом. Душа его заперта в кристалле. Смерть демона ничего не изменила.

— Мы можем изменить, — сказал Элавин. — Уничтожим кристалл. Освободим твоего мужа. Освободим вас. Всё закончится.

Она молчала. Потом поднялась. Медленно. Паук рядом с ней зашевелился, приподнялся на лапах.

— Нет, — сказала она. Голос изменился — стал ниже, глубже. — Вы не понимаете. Если кристалл будет уничтожен, мы умрём. Я не могу допустить этого. У меня дети.

— Но твой муж...

— Мой муж мёртв! — выкрикнула она. — Его душа в кристалле, но он уже не тот, кого я знала. Он безумен. Он не хочет, чтобы его освобождали. А я не могу пожертвовать детьми. Даже ради него.

Она опустила голову. Глаза сверкнули — уже не человеческие. Изо рта потекла тонкая белая нить.

— Мои дети голодны, — произнесла она низким, зловещим голосом. — Они давно не ели. А вы предлагаете нам умереть. Я не могу.

Элавин попятился. Сзади послышался шорох. Два паука — те самые, что сидели в траве — уже стояли за спиной. Их чёрные глаза не мигали.

— Гервеус...

— Вижу, — отозвался маг.

Девушка закричала. Не человеческим голосом — высоким, скрежещущим. Тело её начало ломаться, конечности выгибались под неестественными углами, кожа трескалась, и из-под неё полезли новые суставы — длинные, членистые, покрытые жёсткими волосками. Платье лопнуло и опало клочьями. Она росла, поднимаясь над ними, — на три головы выше, с размахом лап в несколько метров. Огромная белая паучиха с чёрными шипами на спине. Из пасти капала густая слюна.

Паутина ударила Элавину в грудь, обмотала плечи, стянула руки к телу. Он рванулся — нить держала. Рядом Гервеус пытался высвободить посох.

— Она нас сожрёт! — прорычал Элавин.

— Не сожрёт, — отозвался Гервеус. Голос его был напряжён, но твёрд. — Держись.

Он вскинул посох и начал произносить заклинание.

— Vaith'thar! Ва́ит'та́р! — выкрикнул Гервеус.

Вокруг него взвилось пламя — бледно-голубое, почти прозрачное. Паутина, коснувшись этой ауры, вспыхнула и осыпалась пеплом. Запахло озоном и палёным хитином.

Паучиха зашипела. Из пасти вырвался клуб ядовитого тумана — зеленоватый, густой. Гервеус выбросил руки вперёд, и пламя рванулось навстречу. Яд и огонь столкнулись, глухой хлопок, в стороны полетели комья земли. Элавин рванулся, разрывая ослабевшие нити.

Паучиха бросилась на мага. Гервеус ушёл перекатом, и пламя с его рук ударило твари в бок. Кожа задымилась, пошла пузырями, потекла чёрная жидкость. Паучиха взвыла и рухнула, корчась.

Трое пауков — её дети — двинулись на мага. Размером каждый с десятилетнего ребёнка, с длинными лапами в чёрных шипах. Они заходили с трёх сторон, когда один из них вдруг отлетел в сторону — хлыст рассёк его пополам прямо в воздухе. Обе половинки рухнули в траву и вспыхли.

Двое оставшихся на мгновение замерли, повернули головы. Элавин стоял в нескольких шагах. Глаза его светились золотым. В правой руке — огненный хлыст, гибкая полоса пламени, на конце — остриё, похожее на клюв птицы. Серафим.

— Vaith'fael, — произнёс он. Ва́ит'фа́эль. Огненный хлыст.

«Я не дам сожрать вам друга нашего, извращённые создания. Но не страшитесь меня, прокажённые. Я освобожу ваши души от скверны и магии демонической», — произнёс Серафим.

Пауки не поняли слов. Бросились разом.

Хлыст рассёк первого пополам — тот рухнул и вспыхнул. Второй прыгнул, целясь в грудь, но наконечник хлыста вошёл ему точно в голову. Паук дёрнулся в воздухе и рухнул, сгорая.

Гервеус стоял, опираясь на посох. Смотрел на дымящиеся останки, потом перевёл взгляд на Серафима. Ничего не сказал. Только кивнул.

— Мы ещё не закончили, маг. — Серафим повернул голову. — Паучиха жива.

Паучиха зашевелилась. Раненая, обожжённая, она поднялась на дрожащих лапах. Чёрная кровь всё ещё сочилась из трещин в хитине. Она посмотрела на дымящиеся останки своих детей — и издала низкий, протяжный вой.

Серафим шагнул к ней. Хлыст в его руке потрескивал, разбрасывая искры.

— Ты страдала довольно, — произнёс он. — Иди к детям.

Он взмахнул рукой. Хлыст описал дугу и рассёк паучиху пополам. Она рухнула без звука — только лапы ещё секунду скребли землю, прежде чем затихнуть. Огонь охватил тело, и через минуту от неё остался лишь дымящийся пепел.

Гервеус стоял, опираясь на посох. Смотрел на пепел, на дымящиеся останки детей, на то, как ветер подхватывает серые хлопья и уносит их к озеру.

— Спасибо тебе, Серафим, — выдохнул Гервеус. — Без тебя мы бы не выстояли.

— Я лишь сделал, что должен, — ответил тот. — Но наша связь с Элавином должна стать крепче. Со временем он сможет использовать мою силу, не отдавая мне контроль. Ему нужно практиковаться. Медитации. Магия. Укрепление воли.

— Он справится.

— Я знаю. — Серафим помолчал. — Возвращаю его.

Золотой свет в глазах Элавина погас. Он пошатнулся, упёрся рукой в колено, перевёл дыхание. Потом поднял голову и оглядел дымящиеся останки.

— Получилось. Мы живы.

— Живы, — подтвердил Гервеус. — Серафим уложил их всех. Даже лишнего шага не сделал.

— Он сказал мне — перед тем как уйти. Что мне нужно практиковаться. Медитации. Укреплять волю.

— Мне он сказал то же. Медитации — это путь внутрь себя. Познать тело, разум, душу. Провести свет в самые тёмные углы.

— Но как именно? Я никогда не пробовал.

— Практикой, — ответил Гервеус. — Другого пути нет.

Они замолчали. И тогда от озера, из-за деревьев, донёсся голос — тихий, женский, уже знакомый.

— Простите, что прерываю.

Элавин и Гервеус обернулись. Перед ними стояли пятеро. Девушка — та самая, но теперь в человеческом облике: белое платье, длинные волосы, бледная кожа. Рядом — мужчина в одежде художника: туника с вышивкой, широкополая шляпа, рапира на поясе. И трое мальчиков, что жались к матери. Все четверо были полупрозрачными. От них не падало теней.

— Вы... — начал Элавин.

— Мы свободны, — сказала девушка. — Ваша битва разорвала связь. Наши души больше не привязаны к паукам. Но это ещё не всё.

Художник шагнул вперёд. Лицо его было бледным, но живым.

— Кристалл всё ещё там. — Он указал на дуб. — Под корнями. Пока он цел, лес и деревня останутся такими, какими вы их видели. Иллюзия не развеется. Души, запертые здесь, не уйдут. Включая мою.

— Мы уничтожим его, — сказал Элавин.

— Это непросто. Он багровый. В нём — боль и страдания всех, кого убили здесь. Всех, кого съели пауки. Эти души питают кристалл, и их боль сводит меня с ума. Я держусь, но долго не смогу. Уничтожьте его. Освободите всех.

Элавин переглянулся с Гервеусом, потом кивнул.

— Мы сделаем это.

Они двинулись к холму. Дуб стоял старый, корявый, корни его уходили глубоко в землю. Элавин опустился на колени и запустил руку в переплетение корней. Пальцы нащупали холодный камень. Он вытащил его.

Кристалл был алым. Тяжёлым. От него тянуло теплом — неестественным, сухим, как от печи, которую не топили много лет, но внутри что-то ещё тлело. Он пульсировал — не светом, а толчками, как будто внутри билось сердце.

— Он питается душами, — сказал Гервеус. — Если просто разбить — не поможет. Нужно разорвать связь с местом.

— Я знаю, — ответил Элавин.

Он закрыл глаза. Где-то внутри, в глубине сознания, прозвучал голос Серафима:

«Разорви нить. Представь её — от кристалла к земле, к лесу, к деревне. И разруби».

Элавин представил. И увидел — не глазами, а иначе — тонкую алую нить, уходящую из кристалла в землю. Она ветвилась, оплетала каждое дерево, каждый дом, каждую запертую душу. Он схватил её мысленно и рванул.

— Noru'veth rhevan. Но́ру'вэ́т рэва́н. Зри прошлое, разорви связь.

Кристалл дрогнул. Пошёл трещинами. Раздался звон — не стеклянный, а глубже, как будто лопнула струна, натянутая между мирами. Осколки брызнули в траву и погасли.

Мир вздрогнул.

Берёзы на мгновение стали прозрачными, и сквозь них проступил другой пейзаж. Не хвойный лес. Не настоящее озеро. Высохшая земля. Мёртвые деревья с голыми острыми ветками — ни листвы, ни жизни. Кислотная яма на месте озера, а в ней — останки зверей, птиц, людей. Вокруг ямы росли уродливые растения: листья в шипах, стебли изогнуты под неестественными углами, корни извивались, как змеи. От них шёл резкий, тошнотворный запах.

Деревня вдалеке исчезла. На её месте — руины, заросшие бурьяном. Ни домов, ни улиц. Только камни и пепел.

Из осколков кристалла начали подниматься огоньки. Маленькие, голубоватые. Они выплывали один за другим и устремлялись вверх, к небу. Десятки. Может, больше. Души тех, кто был заперт здесь.

Семья перед героями тоже начала бледнеть.

— Это... наше озеро, — прошептал один из мальчиков. — Оно теперь такое.

— Да, — тихо ответила девушка. — Мы давно не видели настоящего мира. Аномалия показывала нам только иллюзию.

— Почему оно такое? — спросил Элавин. — Я думал, под иллюзией просто настоящий лес.

Художник покачал головой:

— Это не просто иллюзия. Картина, которую я нарисовал по воле демона, была экспериментом. Он создал маленький мир — идеальное место для охоты. Пауки убивали людей, их страх, боль, гнев и страдания питали кристалл. А кристалл, внедрённый в землю, в корни этого дуба, распространял аномалию вокруг. Чем больше боли в него попадало, тем сильнее он искажал реальность. Менял землю, воду, саму суть этого места. То, что вы видите сейчас — результат многолетней работы. Кислота вместо воды. Яд вместо жизни. Это не лес умер — это его убили. Медленно. По капле. С каждой новой жертвой. И души в кристалле сходят с ума, их энергия нужна демонам для создания чего-то более зловещего. Словно это сосуд для перерождения души в нечто мерзкое, самобытное и ужасное.

Элавин смотрел на мёртвый лес, на кислотную яму, на руины деревни.

— Значит, это не только иллюзия, — произнёс он. — Это рана. Настоящая.

— Да. И она останется здесь надолго. Может, навсегда. — Художник перевёл взгляд на дуб. — Но кристалла больше нет. Аномалия больше не растёт. Теперь это место может начать исцеляться. Когда-нибудь.

Гервеус провёл посохом по земле. Сухая корка треснула, открывая чёрную, спекшуюся почву.

— Это займёт годы, — сказал он. — Но процесс пошёл.

— Мы пришли из города на севере, — добавила девушка. — Далеко на севере. Там есть лагерь беженцев. Его охраняют рыцари из Ордена Светоносных. Если вы идёте туда — расскажите им, что земли свободны. Замок на юге теперь чист.

— Мы оттуда и пришли, — сказал Элавин. — Замок принадлежал Зааракилу. Мы убили его. Дважды.

Художник поднял голову. Долго смотрел на Элавина.

— Значит, вы сделали больше, чем мы могли мечтать. — Он отстегнул рапиру от пояса и протянул её Элавину. — Возьмите. Пусть она разит ваших врагов. Мне она больше не понадобится.

Элавин взял оружие. Клинок был лёгким, удобным. Чужая рукоять легла в ладонь, как своя.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, — сказала девушка. — Вы освободили нас. Теперь мы можем уйти.

— Куда?

— На суд. К Богу Жизни и Смерти. Он решит.

Они взяли детей за руки, стали прозрачными, потом — совсем невесомыми, и растворились в воздухе. Только ветер шевелил траву там, где они только что стояли.

Элавин вытер пот со лба. Гервеус убрал руку с его плеча.

— Готово, — сказал маг.

— Готово, — повторил Элавин. — Теперь — на север. Расскажем рыцарям. Может, они захотят вернуться в замок. И в деревню. Если здесь ещё можно жить.

— Местные маги очистят это болото. Вырастят новый лес.

— Да. Но это уже не наша забота.

Они двинулись прочь от озера, на север, туда, где за мёртвыми деревьями начиналась дорога. Солнце садилось, и тени становились длиннее. Позади остались руины деревни, кислотная яма, дуб с пустыми корнями и пепел от пауков. Впереди — неизвестность и новые земли.