Глава 14
Земля ушла у меня из-под ног с таким грохотом, что в ушах мгновенно поднялся сплошной, оглушительный свист. Фраза Джухуна не просто ударила — она разорвала пространство гостиной, оставив после себя лишь ледяную, удушающую пустоту. Слова «авария», «больница», «срочно» застряли в воздухе, отказываясь укладываться в моей голове.
Я смотрела на него широкими, застывшими от ужаса глазами, и мои губы беспомощно зашевелились, но наружу не вылетело ни единого звука. Время снова замедлилось, как в тот самый первый день в школьном коридоре, только теперь вместо разлитого кофе на кону стояли жизни наших родителей. Моя мама. Его отец. Люди, ради которых мы всю эту неделю ломали себя, играя в чужих и пряча свои дикие, неправильные чувства.
— Что?.. — наконец выдавила я, и этот звук больше походил на хрип задыхающегося человека. Мои пальцы судорожно потянулись к краю кухонного острова, потому что колени окончательно превратились в вату. — Джухун, это... это шутка? Какая авария? Они же просто поехали на ужин...
Джухун не ответил. На его лице больше не было той пугающей, растерянной нежности, которую я видела минуту назад. Оно превратилось в абсолютно белую, каменную маску, из-под которой на меня смотрели два колючих, потемневших зрачка. Вся его фигура в одно мгновение мобилизовалась, превратившись в стальную пружину, готовую распрямиться сокрушительным ударом.
Он резко сорвался с места, пролетел мимо меня, едва не задев плечом, и бросился к вешалке в прихожей.
— Одевайся, Суа. Живо, — его голос прозвучал как удар бича — жестко, хлестко, без единой лишней эмоции. Он на ходу натягивал свою черную кожаную куртку, его движения были быстрыми, отточенными, но я заметила, как сильно подрагивала его левая рука, когда он хватал со столика ключи от внедорожника.
Я продолжала стоять на месте, скованная леденящим паническим ступором. Разум отказывался подчиняться. В голове прокручивались самые страшные картинки, одна уродливее другой. Если с мамой что-то случилось... Если я больше никогда...
— Суа, твою мать! Пошевеливайся! — оглушительный рявк Джухуна заставил меня вздрогнуть и выскочить из оцепенения. Он уже стоял у распахнутой настежь входной двери, в которую с яростным свистом влетал ночной холодный воздух, перемешанный с каплями дождя. — У нас нет времени на твои истерики! Куртку надень!
Я судорожно схватила с дивана свою джинсовку, даже не соображая, что на мне до сих пор надеты домашние шорты, и побежала за ним на улицу.
Дождь мгновенно обрушился на меня ледяной стеной, вымачивая волосы и одежду за секунды. Но я этого почти не почувствовала. Вся моя жизнь сейчас сузилась до черного силуэта внедорожника Джухуна, который уже замигал фарами в темноте двора. Мы прыгнули в салон. Двери захлопнулись с тяжелым глухим стуком, отсекая шум шторма, и Джухун с яростным ревом завел мотор. Он выжал педаль газа в пол еще до того, как автоматические ворота двора открылись до конца, и машина с пробуксовкой вылетела на залитое водой шоссе.
Поездка до городской центральной больницы превратилась в сплошной кошмар наяву.
Джухун вел внедорожник на грани безумия. Стрелка спидометра летела вверх, колеса с шумом разрезали огромные лужи, поднимая тучи грязных брызг, а дворники на лобовом стекле бешено метались из стороны в сторону, едва справляясь с потоками воды. Он не тормозил на мигающий желтый, резко перестраивался между редкими ночными машинами и сжимал руль обеими руками так, что его заживающие багровые костяшки шрамов снова побелели.
Я сидела на пассажирском сиденье, вжавшись в кожу кресла, и судорожно сжимала в руках свой выключенный телефон. Мои зубы стучали — то ли от холода, то ли от дикого, парализующего ужаса. Салон машины, который всегда казался мне убежищем, теперь превратился в наэлектризованную капсулу. В воздухе пахло грозой, мокрой кожей и тем самым удушающим адреналином, от которого перехватывало дыхание.
Я искоса посмотрела на профиль Джухуна. Его челюсть была сжата с такой силой, что на щеках ходили ходуном желваки. Капюшон его худи был сброшен, и темные влажные волосы падали на лоб. Он выглядел пугающе собранным, но я видела, как в моменты, когда машина подпрыгивала на ухабах, его забинтованная ранее рука едва заметно подрагивала от напряжения. Он держал всё в себе. Каждую крупицу этой страшной неизвестности он перемалывал внутри своего стального характера, отказываясь показывать слабость.
— Джухун... — тихо, едва слышно позвала я, когда мы пролетели очередной крутой перекресток. Мой голос дрожал. — Что именно сказали по телефону? Ну... кто звонил? Медсестра?
Он не повернул головы. Его взгляд был намертво прикован к темной, блестящей от воды дороге.
— Врач из приемного покоя, — отрывисто, глухо бросил он, и в его голосе прорезалась такая ледяная жесткость, что я инстинктивно сжалась. — Сказал, что их машина вылетела с трассы из-за сильного аквапланирования. Столкнулись с грузовиком. Больше он ничего не сообщил. Сказал только, чтобы родственники срочно прибыли для опознания... то есть, для согласия на операцию.
Он запнулся на слове «опознание», и эта секундная заминка подействовала на меня как удар под дых. Опознание. Это слово эхом закружилось в моей голове, выжигая последние остатки надежды. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Моя мама так долго ждала этого счастья, она только-только начала улыбаться по-настоящему...
Слезы, которые я так отчаянно пыталась сдерживать, хлынули из глаз сплошным потоком.
Я закрыла лицо руками, и из моей груди вырвался первый, громкий, всхлипывающий навзрыд звук. Напряжение, которое копилось во мне всю эту неделю, прорвало плотину. Я плакала навзрыд, содрогаясь всем телом от бессилия и ужаса перед тем, что ждет нас за дверями больницы.
Внедорожник резко вильнул в сторону, а затем Джухун одной рукой перехватил руль, а свою левую, свободную ладонь жестко, до боли накрыл мое колено, сжимая его сквозь ткань шорт. Его пальцы были обжигающе горячими, и это грубое, властное прикосновение заставило меня на секунду замолчать.
— Заткнись, Суа, — тихо, но с невыносимым, давящим напором произнес он, продолжая смотреть вперед на дорогу. — Заткнись и не смей хоронить их раньше времени. Они живы. Слышишь меня? Твоя мать сильная, а мой старик пережил три инфаркта и выкарабкался. Прекрати выть, мне нужно сосредоточиться на дороге.
Его грубость сейчас подействовала на меня как укол успокоительного. Это был его способ удерживать меня (и себя) на плаву, не давая нам обоим сойти с ума до того, как мы доберемся до места. Я судорожно закивала, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и прижала ладонь к его руке, которая всё еще продолжала крепко сжимать мое колено, даруя мне единственную осязаемую опору в этом рушащемся мире.
Больничный комплекс встретил нас мрачными серыми корпусами и яркими, бьющими по глазам неоновыми вывесками «Скорая помощь». Джухун бросил машину прямо у главного входа, заехав колесами на бордюр и наплевав на все правила парковки. Мы выскочили из салона под непрекращающийся ливень и ворвались через автоматические стеклянные двери внутрь приемного покоя.
Здесь пахло хлоркой, спиртом и тем самым специфическим, пугающим запахом безнадежности, который бывает только в хирургических отделениях. Свет люминесцентных ламп после ночной темноты ослеплял. Вокруг суетились медсестры в голубых халатах, где-то в глубине коридора плакала какая-то женщина, а у стойки регистрации стоял пожилой охранник, лениво заполняющий журнал.
Джухун не стал ждать. Он стремительным, размашистым шагом подошел к высокой стойке и со всей силы бахнул по ней своей здоровой ладонью. Звук получился хлестким, заставив сидевшую там молодую медсестру испуганно подпрыгнуть на стуле.
— Авария на загородной трассе. Час назад. Привезли Хан Мунсока и Ким Сонхи, — его голос, низкий, ровный и пугающе спокойный, вибрировал от скрытой, бешеной энергии. Он буквально нависал над стойкой, и в его глазах сейчас горел такой опасный огонь, что медсестра даже не посмела сделать ему замечание за грубость. — Где они? Живо говори.
Девушка судорожно застучала пальцами по клавиатуре компьютера, испуганно поглядывая на мокрую куртку Джухуна и на меня, стоявшую чуть позади с растрепанными волосами и опухшим от слез лицом.
— Так... Хан Мунсок и Ким Сонхи... Да, поступили сорок минут назад, — забормотала она, бледнея под взглядом Джухуна. — Доставлены в тяжелом состоянии. Множественные травмы. Сейчас они оба находятся в операционном блоке номер три на четвертом этаже. К ним никого не пускают, идет операция...
Джухун не дослушал. Он круто развернулся на пятках и бросился к лифтам в конце коридора. Я побежала за ним, едва успевая перебирать ногами. Мы влетели в открывшиеся двери лифта, Джухун с силой вдавил кнопку четвертого этажа, и кабина со скрипом поползла вверх.
Каждые несколько секунд подъема казались мне вечностью. В замкнутом пространстве лифта наше дыхание смешивалось. Джухун стоял спиной ко мне, уперевшись левым кулаком в металлическую стену кабины, и его широкие плечи мелко, едва заметно дрожали. Он больше не мог сдерживаться. Здесь, где его никто не видел, кроме меня, его железная броня начала давать трещины.
Лифт звякнул, двери разошлись, и мы вышли в длинный, стерильно-белый коридор хирургического отделения. Здесь было пусто и тихо, лишь над одной из двойных дверей в самом конце коридора ярко горело красное табло: «Идет операция».
У дверей на жестких металлических стульях сидел кто-то еще. Когда мы подошли ближе, человек поднял голову, и у меня внутри всё снова сжалось от неожиданности.
Это был Минхо. Его школьный друг.
Блондин был одет в простую куртку, его лицо было бледным и серьезным, а на коленях лежал пакет с какими-то вещами. Заметив Джухуна, Минхо быстро поднялся со своего места, и в его глазах промелькнула смесь из глубокого сочувствия и какого-то странного, липкого страха.
— Джу... — тихо позвал Минхо, делая шаг навстречу моему сводному брату. — Я... я как только узнал от отца, сразу приехал сюда. Мой старик сейчас там, внутри, он один из хирургов, которые их оперируют.
Джухун остановился в паре метров от друга. Его руки были глубоко засунуты в карманы куртки, а взгляд замер на горящем красном табло над дверью операционной.
— Как они, Минхо? Говори правду, — процедил Джухун сквозь зубы.
Минхо бросил быстрый, нечитаемый взгляд на меня, а затем снова перевел его на Джухуна. Он замялся, сжимая пальцами пакет на коленях, и эта минутная заминка заставила мое сердце окончательно умереть.
— Отец сказал... состояние критическое у обоих, Джу, — очень тихо, почти шепотом произнес Минхо. — Твой старик принял весь удар на себя. У него сильное внутреннее кровотечение и травма головы. А Ким Сонхи... твоя... мачеха... — он снова запнулся, глядя на меня. — У неё переломы ребер и повреждение легкого. Шансы... они делают всё возможное, чувак. Но тебе нужно быть готовым ко всему.
Мои ноги подкосились окончательно. Я начала медленно оседать на холодный линолеум пола, но Джухун среагировал мгновенно. Он в один прыжок оказался рядом, подхватил меня левой рукой за талию, не давая упасть, и силой усадил на один из металлических стульев. Его забинтованная ранее рука коснулась моего плеча, удерживая меня на месте.
— Сядь, Суа. Смотри на меня, — приказал он, опускаясь передо мной на корточки. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть в его темные, дикие глаза. — Смотри на меня, слышишь?! Они выкарабкаются. Мы здесь. Мы ждем.
Я смотрела на него сквозь пелену слез и видела, как на его собственной челюсти задрожал один-единственный мускул. Он ломался. Прямо сейчас, на моих eyes, этот нерушимый Джухун ломался от боли и страха.
Минхо стоял чуть поодаль, молча наблюдая за этой сценой. На его бледном лице отразилось странное, глубокое понимание. Он перевел взгляд с руки Джухуна, которая так судорожно и крепко сжимала мое плечо, на мое лицо, а затем тихо вздохнул и отошел к окну в конце коридора, оставляя нас двоих наедине с этой страшной ночью.
И именно тогда, сидя на этом ледяном стуле в пустом больничном коридоре под горящим красным табло, я вдруг отчетливо, до глубины души поняла. Наша прежняя жизнь — со всеми её школьными сплетнями, глупыми играми в прятки, Кёну, Чеён и утренними издевками — закончилась навсегда. Этот телефонный звонок стер все границы. Мы остались в этом мире вдвоем, запертые в одном общем коридоре, перед одной общей трагедией. И теперь, что бы ни случилось за этими двойными дверями операционной, мы связаны друг с другом такой прочной, страшной и неразрывной нитью, которую не сможет разорвать никто в этом мире.
Джухун продолжал сидеть передо мной на корточках, не убирая ладони с моего плеча. Его дыхание было тяжелым, а взгляд оставался прикованным к моему лицу, словно я была его единственным якорем в этом шторме. И в этой звенящей тишине больничного этажа мы оба знали: пути назад больше нет.
Продолжение следует...