Сломанные

Холодные капли октябрьского дождя, похожие на ледяные иглы, безжалостно хлестали по лицу, но Алёна этого почти не чувствовала. Ее тело давно превратилось в один сплошной, натянутый до предела нерв. Адреналин, ядовитой кислотой пульсирующий в венах, притупил физическую боль, оставив лишь первобытный, удушливый животный страх.

Она бежала. Бежала так, словно за ее спиной разверзлась сама преисподняя, хотя в глубине души, сжимаясь от панической атаки, прекрасно понимала: от него убежать невозможно.

Подошвы промокших кед скользили по грязному асфальту заброшенной промышленной зоны. Здесь не было случайных прохожих. Здесь не было спасения. Лишь ржавые остовы брошенных машин, разбитые фонари, тускло мигающие болезненным желтым светом, и тьма, которая казалась осязаемой, липкой, как запекшаяся смелу кровь. Воздух пах озоном, мокрой бетонной пылью и гнилой листвой.

Грудь Алёны разрывало от нехватки кислорода. Тревога — ее вечная, изматывающая спутница, с которой она привыкла бороться на лекциях в университете, сжимая под партой кулаки до побеления костяшек — сейчас вырвалась наружу, полностью подчинив себе разум. Девушка споткнулась о кусок арматуры, торчащий из раскрошенного бордюра, и с глухим вскриком рухнула на колени прямо в ледяную лужу. Острая боль прошила ногу. Джинсы мгновенно пропитались ледяной водой и грязью, ладони содрались в кровь о мелкий гравий.

— Вставай, — прохрипела она самой себе, глотая слезы вперемешку с дождевой водой. — Давай же, вставай...

Но тело отказывалось подчиняться. Легкие горели огнем. Она попыталась опереться о холодную кирпичную стену полуразрушенного цеха, жадно хватая ртом влажный воздух. В голове билась только одна мысль: он найдет ее. Он всегда ее находит.

А затем сквозь шум ливня прорезался звук.

Мерный. Убийственно спокойный. Твердый шаг подкованных дорогих ботинок по мокрому асфальту.

Шаг. Еще один.

Звук, от которого внутренности стягивало в тугой, пульсирующий узел.

Он не бежал за ней. Хищнику нет нужды суетиться, если жертва уже загнана в тупик, если она сама принесла себя в ловушку. Он просто шел по ее следу, наслаждаясь своей абсолютной, незыблемой властью.

Алёна замерла, вжавшись спиной в шершавый кирпич. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает их. Тень отделилась от непроглядного мрака переулка, медленно приобретая очертания.

Игнат.

Он возник из темноты, как сам дьявол во плоти. Высокий, пугающе широкоплечий, в распахнутом черном кашемировом пальто, которое не мог испортить даже проливной дождь. Его лицо оставалось в тени спадающих на лоб темных, намокших прядей, но Алёне не нужно было видеть его глаз, чтобы почувствовать их тяжелый, давящий, раздевающий взгляд. Взгляд человека, который не знает слова «нет». Взгляд преступника. Взгляд мужчины, с легкостью ломающего чужие жизни и кости.

Он остановился в пяти метрах от нее. Достал из внутреннего кармана платиновый портсигар, неторопливо щелкнул зажигалкой. Вспышка пламени на долю секунды выхватила из мрака резкие, хищные черты его лица. Квадратная челюсть, жесткая линия губ, шрам, пересекающий левую бровь. И глаза — темные, бездонные, полные патологической одержимости.

Алёна сглотнула тяжелый ком в горле, чувствуя, как по спине стекает липкий холодный пот, не имеющий ничего общего с ночной непогодой.

Она увидела кровь.

Темно-багровые пятна на белой ткани его манжетов. Чужая кровь. Кровь тех людей, с которыми он расправился там, в клубе, всего час назад лишь потому, что они посмели косо на нее посмотреть. Уровень его неконтролируемой, первобытной жестокости не укладывался в голове обычной студентки второго курса. Ее мир, состоящий из конспектов, зачетов и посиделок в кофейнях, был разорван в клочья, растоптан его дорогими ботинками.

Игнат сделал глубокую затяжку, выпуская сизый дым сквозь зубы. Дым смешался с дождем, окутывая его фигуру зловещим ореолом.

— Далеко собралась? — Его голос был низким, хриплым, вибрирующим, пробирающим до самых костей. Звук его бархатного баритона всегда вызывал в ней противоречивую бурю — панический ужас и влажную, постыдную дрожь внизу живота, которую она ненавидела всей душой.

— Не подходи... — Алёна попыталась придать своему голосу твердость, но получилось лишь жалкое, надломленное скуление. Она вжалась в стену еще сильнее, словно надеялась просочиться сквозь камень.

Игнат усмехнулся. Эта улыбка не достигла его глаз — холодная, расчетливая, полная превосходства улыбка альфы, который наблюдает за трепыханием раненой птицы в своих руках. Он бросил едва начатую сигарету на асфальт и медленно придавил ее подошвой, словно тушил не табак, а ее жалкие остатки воли.

В два длинных, бесшумных шага он преодолел разделяющее их расстояние.

Алёна пискнула, попытавшись метнуться в сторону, но его реакция была нечеловечески быстрой. Тяжелая мужская рука в кожаной перчатке с силой ударила в стену прямо возле ее лица, отсекая путь к отступлению. Вторая рука мертвой хваткой сомкнулась на ее тонком бедре, рывком притягивая девушку к его горячему, твердому, как сталь, телу.

Она задохнулась. Их разделяли жалкие миллиметры. В нос ударил его запах — сумасшедший, дурманящий коктейль из дорогого парфюма с нотами бергамота и мускуса, сигарного дыма, дождя и отчетливого, металлического запаха крови. Этот запах окутал ее, проник в легкие, пропитал ее саму, подчиняя и подавляя.

— Я сказал тебе ждать в машине, — тихо произнес Игнат. Его губы оказались так близко от ее уха, что обжигающее дыхание опалило продрогшую кожу. Каждое слово сочилось скрытой угрозой и собственнической яростью. — Какого черта, Алёна? Ты правда решила, что сможешь спрятаться от меня в этом дерьме?

— Ты убил их, — прошептала она, и ее нижняя губа предательски задрожала. Слезы наконец покатились по щекам, смешиваясь с дождем. Состояние аффекта начало спадать, уступая место чистой, концентрированной истерике. Тревога впилась в грудную клетку ржавыми когтями. — Игнат, ты просто... ты монстр. Я видела! Господи, за что... Оставь меня! Я ничего не скажу! Клянусь, просто отпусти!

Игнат медленно скользнул рукой вверх по ее бедру, игнорируя мокрую грязную ткань джинсов. Пальцы сжались на ее талии, причиняя боль, но эта грубость содержала в себе темный, извращенный эротизм, от которого тело девушки покрылось мурашками. Он заставил ее вжаться тазом в свою напряженную паховую область, не оставляя сомнений в том, как именно действует на него ее страх.

— Отпустить? — бархатно переспросил он, и в этом вопросе прозвучал приговор. Его крупная ладонь переместилась на ее шею, длинные сильные пальцы зарылись в мокрые волосы на затылке. Он грубо, но с какой-то извращенной осторожностью заставил ее поднять голову, чтобы она посмотрела прямо в эти черные, пустые омуты. — Ты принадлежишь мне, девочка. Твоя жизнь, твой страх, твои чертовы слезы — все это мое. Если потребуется, я сожгу этот город дотла, пущу на мясо каждого ублюдка, который осмелится хотя бы дыхнуть в твою сторону, а потом построю тебе замок на их костях. Но ты никуда не уйдешь.

Его большой палец жестко скользнул по ее дрожащей нижней губе, с нажимом открывая ее рот. Алёна прерывисто задышала, ловя ртом воздух. Сердце билось где-то в горле. Вся ее суть бунтовала, умоляя бежать от этого криминального босса, от этой тьмы, от крови на его руках, но тело... предательское тело подалось ему навстречу. Она была сломлена его энергетикой, смята его неконтролируемым доминированием.

— Ты сведешь меня с ума, — всхлипнула она, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости, но Игнат держал ее крепко, словно тисками.

— Мы оба сойдем с ума. Вместе, — холодно констатировал он. — А теперь закрой рот, Алёна. Мы едем домой.

Не дав ей ответить, Игнат наклонился и впился в ее губы жестким, карающим и одновременно отчаянно-голодным поцелуем. Это не было нежностью. Это было клеймением. Он целовал так, словно выпивал ее душу, грубо сминая губы, смиряя ее сопротивление хищным напором. Его язык безжалостно вторгся в ее рот, исследуя, подчиняя, властвуя, пробуждая внутри нее темное пламя извращенного желания.

Она застонала в этот поцелуй — звук, полный безысходности и постыдного удовольствия. Ее тонкие пальцы сами потянулись к лацканам его пальто, судорожно сжимая ткань. В этой холодной, темной подворотне, под аккомпанемент грозы и среди запаха смерти, она сделала свой выбор, который перечеркнул все ее прошлое.

Она позволила монстру затащить себя в его личный ад.

Игнат оторвался от ее припухших губ, тяжело дыша. В его глазах полыхало удовлетворение собственника, поймавшего свою сбежавшую добычу. Не говоря ни слова, он подхватил ее на руки с такой небрежной легкостью, словно она ничего не весила. Алёне не оставалось ничего, кроме как спрятать лицо на его широкой груди, вдыхая запах пороха и мускуса, пока он уносил ее в непроглядную тьму.

Это был конец ее нормальной жизни. И это было только начало.

Начало истории о том, как одна правильная девочка оказалась на пути у абсолютного зла. Зла, которое захотело стать ее богом.

Тогда она еще не знала, что настоящая клетка не имеет прутьев, а самая страшная боль приходит не от удара, а от осознания, что ты сама вложила нож в руки тому, кого полюбила больше жизни.