V
Узница, которой не докладывали о попечении, не должна уметь задать этот вопрос.
Четверг я ждала, как ждут лихорадку: знаешь, что придёт, и всё равно вздрагиваешь.
Корзины в этот раз собирали у нас дома. Я не сразу поняла, что это значит, - а поняв, похолодела: кухня, прачечная, корпия, хлеб - всё под нашей крышей, всеми руками прислуги, которая боится моего мужа так, как боятся погоды. Он сделал это мягко, между прочим: «удобнее, дорогая, чем гонять по всему городу». Удобнее. Каждая нитка корпии прошла через дом, где он хозяин. Я смотрела, как Хэтти укладывает хлеб под белую салфетку, и думала: положить сюда хоть слово - всё равно что прибить его к церковным дверям. Нет. Никаких записок. Не теперь.
Я спустилась в кухню сама - чего не делала, кажется, ни разу за четыре года; кухня была не по статусу, как я уже вам говорила, кухня - это другая страна, со своими порядками, языком и государем. Государем там был не я. При моём появлении всё стихло и встало: кухарка, девчонка у очага, Хэтти с корпией. Шесть рук замерли над работой, шесть глаз уставились в пол. Я пришла будто бы проверить, всё ли готово для попечения, - и сама услышала, как фальшиво это звучит. Хозяйка, которая отродясь не знала, где у неё хранят муку, вдруг печётся о корзинах.
- Продолжайте, - сказала я. Никто не продолжил, пока я не отвернулась.
Я смотрела, как Хэтти режет полотно на корпию - ровными полосами, быстро, у неё лёгкие руки, я уже говорила. И поймала себя на том, что ищу глазами её запястье. То, жёлто-зелёное. Зажило. Новых не было - или были под рукавом, рукав в кухне она не закатывала. Я хотела спросить - что-нибудь, неважно что, лишь бы по-человечески, - и не знала как. У меня не было слов для разговора с ней. Был только тот, единственный глагол: подай, принеси. Я стояла в собственной кухне немая, как иностранка.
- Хорошая корпия, - сказала я наконец. Глупо. Похвалить нарезанные тряпки.
Хэтти подняла на меня глаза - на секунду, на ту самую опасную секунду - и я увидела в них не страх. Я увидела расчёт. Быстрый, цепкий, бабий расчёт: зачем хозяйка пришла, что ей надо, чем это обернётся для меня. Тот самый расчёт, которым я сама смотрю на мир. И я поняла вдруг, отчётливо: она тоже считает. Все мы тут считаем - я, она, кухарка, рыжий караульный, которого я ещё не встретила. Весь дом полон людей, которые молча ведут счёт и прячут запястья. Дом моего мужа - это контора страха, и в ней у каждого свой гроссбух.
- Благодарю, мадам, - сказала Хэтти и опустила глаза.
Я ушла наверх. За спиной кухня выдохнула и зажила опять - я слышала, как вернулся стук ножа.
В тюрьму поехали с миссис Эймс, как в понедельник. Глухая, громкая, незаменимая миссис Эймс с её Псалтирью. По дороге она рассказывала мне про свою покойную сестру - третий раз про одно и то же, и слава Богу: мне не надо было отвечать, только кивать, а кивать я могу с любым лицом.
Угловую дверь я приметила ещё на входе. Тот же отдельный табурет, но караульный другой - молодой, рыжий, с облезающим от солнца носом. Новенький. Я обрадовалась рыжему, как дура: новенького легче, думала я. Я ведь совсем не умела этого - того, что собиралась делать. Дамы моего круга не подкупают стражу. Дамы моего круга вообще ничего не делают руками.
Я дала миссис Эймс уйти вперёд по коридору с хлебом и псалмом, а сама задержалась у рыжего. Достала из ридикюля монету - серебро, не медь, я хоть это сообразила, - и, понизив голос до того тёплого тона, которым у нас просят и одновременно одолжают:
- Любезный. Я только взгляну на несчастную и прочту ей строчку из Писания. Никто не узнает. Это ведь богоугодно.
Я положила монету на край табурета. Серебро легло с тихим, неприличным звоном.
Рыжий посмотрел на монету. Потом на меня. И вот тут, по его лицу, я поняла, как страшно ошиблась, - ещё прежде, чем он открыл рот. Он не обрадовался. Он испугался. Он отодвинулся от монеты, как от горячего, и зашептал, кося глазами в оба конца коридора:
- Уберите, мадам. Богом прошу, уберите. Мне же голову с плеч. Тут велено самим инквизитором, тут смотритель каждый час ходит, тут... Уберите, мадам, ради Христа, будто и не было.
Я взяла монету. Рука у меня была холодная и не вполне своя. Вот, значит, как. Серебро - сила, на которой стоит весь мой мир, серебро открывает двери, покупает молчание, кладёт людей на колени. А здесь оно ничего не весит, потому что есть вещь тяжелее серебра - страх перед моим мужем. Он расплатился со всеми вперёд, той монетой, которой у меня нет. Я думала, его имя - мой щит. А его имя стоит тут раньше меня и выше меня, и сторожит ту самую дверь, к которой я иду.
Я отступила. Спина прямая, подбородок ровно - хоть это мне не отнять. Пошла было прочь, к миссис Эймс, чей псалом гремел уже в дальнем конце.
И тут рыжего окликнули.
Не знаю, что там стряслось, - кто-то из узников загремел миской, кто-то заорал, в другом конце коридора началась возня, и смотрительский голос рявкнул: «Эй, ты! Чего расселся!» Рыжий вскочил, заметался - долг у двери против окрика начальства, - и побежал на голос, на десять шагов, на полминуты, бросив свой пост.
Полминуты.
Я не думала. Если бы думала - не сделала бы. Я просто оказалась у двери, прижалась к холодному дереву и нашла в нём то, чего не замечала прежде: на уровне лица - щель, забранная решёткой в палец толщиной. Оконце. Темнота за ним.
- Агнес, - выдохнула я в темноту. Имя, которое я узнала из-за веера миссис Тёрнер. Первое слово, которое я ей сказала. - Агнес Ли.
В темноте шевельнулось. Подошло ближе - не к свету, свет был с моей стороны, - и из мрака на меня глянули глаза. Те самые. В темноте они были почти чёрные, но я-то знала их цвет, я носила их цвет под веками две недели.
- Я не сделаю вам зла, - зашептала я, торопясь, глотая слова, потому что полминуты текли. - Я принесла... я в комитете, хлеб, я могу приносить ещё, я могу...
- Я знаю, кто ты.
Голос у неё был тихий и сорванный, шершавый, как непросохшая штукатурка. Но не слабый. В нём не было ничего из того, что я придумала себе за две недели, - ни мольбы, ни надежды, ни тепла. Он был холодный и очень внимательный.
- Ты его жена, - сказала Агнес. - Я видела тебя у двери, в тот день. Стояла в красивом платье и смотрела, как он со мной работает. - Она помолчала. - Зажмурилась только. Помню.
Я хотела сказать - нет, не так, я... но что я? Она была права во всём, до последнего слова. Я и правда стояла. И правда зажмурилась.
- Жёны инквизиторов не носят хлеб из доброты, - продолжала она, всё так же тихо, всё так же глядя сквозь меня и в меня разом. - Что тебе нужно? Поглядеть вблизи? Посмотреть, как близко к смерти можно подойти в чистых перчатках и не запачкаться? - Тень усмешки, та самая, которую я не могла забыть, дрогнула в темноте. - Гляди. Только быстро. За тобой придут, за такими, как ты, всегда приходят вовремя.
И вот странность, которую я не могу вам объяснить: меня должны были оскорбить эти слова. Меня и оскорбили - щёки горели. Но под обидой, глубже, что-то во мне отозвалось почти радостью, почти узнаванием. Потому что она говорила со мной как с человеком. Злым, лишним, подозрительным - но человеком, которого стоит уколоть. Не «добрая госпожа», не «ваша милость», не покорный поклон, как у всех, кто ниже. Она одна во всём городе не играла со мной в мою роль.
- Я не знаю, что мне нужно, - сказала я. И это была самая чистая правда, какую я говорила за четыре года.
Что-то в её лице сдвинулось. Она не успела ответить.
- Мадам! - рыжий уже летел обратно по коридору, белый, как полотно. - Мадам, нельзя, отойдите, Христом-богом, отойдите от двери!
Я отступила. Отошла на шаг, как отходят от витрины, к которой нечаянно прислонились. И, поправляя перчатку - медленно, спокойно, дама поправляет перчатку, что тут такого, - успела сказать в щель, тихо, одними губами:
- В четверг. Я прихожу по четвергам.
Не знаю, услышала ли она. Темнота за решёткой молчала.
Я нашла миссис Эймс у выхода, помогла ей раздать остатки хлеба самым настойчивым рукам, и мы поехали домой. Старуха всю дорогу хвалила мою набожность - заметила, видите ли, что я задержалась помолиться у дальней камеры. Я кивала.
А внутри у меня всё гудело и не желало утихать. Я обожглась дважды за полчаса: о серебро, которое здесь ничего не стоит, и о её слова, которые жгли сильнее серебра. Меня высмеяли. Меня раскусили - вернее, чем родная мать, вернее, чем муж. Чистые перчатки, надо же. Подойти к смерти и не запачкаться.
По всем правилам я должна была оскорбиться, оскорбиться и забыть, вычеркнуть портовую ведьму с её дерзким языком из головы навсегда.
А я сидела в экипаже, смотрела на свои чистые перчатки и понимала, что ни за что на свете не пропущу следующий четверг.
Михайлов день в нашем городе - праздник из первых. Конец жатвы, конец лета, архангел с огненным мечом попирает змия - церковь убирают так, как не убирают и к Рождеству: снопы у алтаря, поздние астры, венки по столбам, медь надраена до того, что в чашах видишь своё перевёрнутое лицо. За три недели до дня дамы прихода собираются в храме всем цветником - вить, чистить, развешивать. Это считается трудом богоугодным и оттого приятным вдвойне: и душу спасаешь, и узнаёшь все городские новости разом.
Я пришла, потому что не прийти было нельзя. Жена инквизитора, не вьющая венков к Михайлову дню, - это разговор на месяц. Я взяла свою корзину с астрами и села к длинному столу, где уже трудился весь хор: миссис Хаммонд, миссис Тёрнер, мадам Праут, докторша, и в конце стола, стараясь больше всех, - вдова Прескотт.
Руки у меня заняты были астрами, и это спасало. Знаете, есть особое лицемерие в том, чтобы вить праздничный венок: пальцы делают красоту, складывают цветок к цветку, а голова в это время совершенно свободна и бродит где попало. Моя бродила, где всегда теперь. За северным окном, под двойной решёткой. В трёх стенах от двери, которую я знаю.
Разговор тёк сам собой, по праздничному руслу. Хватит ли свечей. Чьи дети будут петь. Правда ли, что губернатор пришлёт грамоту. И - неизбежно, как осень после лета, - докатился до того, до чего теперь докатывается всякий разговор в этом городе.
- А под самый праздник и суд, - сказала миссис Тёрнер, обрывая стебель. - Доусон говорит, на Михайлов день и назначат. Архангел змия - а магистрат ведьму. - Она была довольна сравнением, я видела. - Складно выходит, по-божески.
- По-божески, - эхом отозвалась мадам Праут и перекрестилась астрой.
И тут вдова Прескотт, которая весь день старалась попасть в тон верхнему столу и всё не попадала, увидела свою минуту. Подалась вперёд, понизила голос до того сладкого шёпота, каким несут лучший товар:
- А может, и суда не понадобится, сударыни. - Пауза, чтобы все подняли головы. Подняли. - Мне верный человек сказывал: слегла она. Ведьма-то. Горячка у ней, лежит пластом, доктор ходит, да только руками разводит. Как бы Господь сам не прибрал её прежде людского суда. - И, оглядев стол, добавила со вздохом, в котором было слишком много вздоха: - Оно бы и к лучшему. Чище.
Я держала в руках астру.
Вот что я хочу, чтобы вы поняли про ту минуту, потому что это важнее всего, что я расскажу вам дальше. Внутри меня обрушился дом. Весь, разом, со стропил до подвала - беззвучно, как рушатся дома во сне. Слегла. Горячка. Не прибрал бы прежде. Земля ушла, и я падала вместе с домом в темноту, где не было ни астр, ни церкви, ни меня, - только одна мысль, голая и воющая: я не успела. Я опоздаю. Она умрёт за этой дверью, в темноте, без воды, как я и боялась в самую первую ночь, и я даже не узнаю - мне сообщат об этом так же, между лентой и пирогом.
Это внутри.
А снаружи - снаружи дама в лиловом доплела ряд астр, поднесла венок к свету, проверяя, ровно ли легли, и сказала спокойным, чуть печальным голосом благовоспитанного сострадания:
- Бедная заблудшая душа.
Я сама не знала, что умею так. Четыре года муж точил из меня этот инструмент - ровный голос поверх обвала, - и вот инструмент сработал сам, без меня, спас меня, пока я падала в темноту. Я возненавидела его и возблагодарила в одну и ту же секунду. Спасибо тебе, Сэмюэль. Смотри, как хорошо ты меня сделал. Так хорошо, что я не выдала тебя даже сейчас.
- Заблудшая, как же, - фыркнула миссис Тёрнер. - Туда ей и дорога, хоть с горячкой, хоть на костёр.
И стол загудел, заспорил беззлобно - кому где гореть, - а я в этом гуле быстро, как никогда в жизни быстро, считала. Падать будем потом. Сейчас - считать. Прескотт сказала «доктор ходит» - значит, её лечат, значит, мужу нужно, чтобы дожила: мёртвая до суда узница - это вопрос Бостона, дурные бумаги, а бумаги мой муж бережёт пуще души. Значит, к ней теперь входит не только караульный - входит доктор. Дверь приоткрылась. Не для меня. Но приоткрылась.
И я сделала свой ход - там же, не выпуская венка из рук, тем самым голосом, которым подаю мысли, чтобы их подхватили как свои.
- Сударыни, - сказала я, обводя стол кротким взглядом, - а ведь это ложится на нашу совесть. На совесть попечения. Мы взялись носить узникам хлеб и Слово - а тут душа отходит, может быть, без призора, без чистой воды, без молитвы у изголовья. Я не о ведьме пекусь, Боже упаси, - её душу рассудит Господь. Я о нас. Как мы встанем на Михайлов день под этим сводом, - я подняла глаза к витражу, где розовый архангел заносил меч, и все подняли за мной, - если дадим даже худшей из узниц отойти, как собаке под забором? Город смотрит. Бостон смотрит. Что скажут о городе, где попечение лучших дам не дошло до постели умирающей?
Я знала, на что давить. Не на жалость - жалости к Агнес тут не было ни в ком. На страх показаться немилосердными. На то, что верхний город пуще всего боится дурно выглядеть.
- И то правда, - медленно сказала миссис Хаммонд, которая думала о том, как это будет выглядеть, всегда и обо всём. - Негоже. Скажут - комитет хлеб роздал, а душу бросил.
- Послать кого ходить за больной, - подхватила докторша, которой по мужу полагалось радеть о больных. - Корпия, отвары, чистое. Это и есть наш долг, прямой.
- А кто пойдёт-то? - миссис Тёрнер сморщилась. - К ведьме, в горячку. Я не пойду, у меня дети.
Стол замялся. Никто не хотел к ведьме в горячку - ни ради совести, ни ради Бостона. И в эту заминку, в эту самую щель, я и вошла - скромно, с лёгким вздохом женщины, берущей на себя неприятное, потому что больше некому:
- Я схожу.
Подняли глаза. Я смотрела в венок.
- У меня нет детей, которых я подвергла бы опасности, - сказала я тихо, и это была правда, от которой за столом стало неловко, потому что бездетность жены инквизитора - это то, о чём за моей спиной шепчут четыре года. Я подала им мою же рану, чтобы закрыть ею дверь от вопросов. - Мне есть время и есть... - я чуть запнулась, подбирая, - есть долг. Раз уж мысль моя, мне и нести. С позволения моего мужа, разумеется.
Разумеется. С позволения моего мужа. Я уже знала, что скажу ему вечером и каким голосом: то же, что в прошлый раз, - комитет постановил, кафедра одобрит, отказать - значит вызвать разговоры. Только теперь у меня был козырь крупнее: его собственная нужда. Тебе нужно, чтобы она дожила до суда, Сэмюэль. Доктор ходит к ней по твоему приказу. А кто, как не дама попечения, выходит больного лучше доктора, который заглянул и ушёл? Я не прошусь к ведьме. Я помогаю тебе сохранить твою улику для Бостона.
Он не сможет отказать, не объясняя - а объяснять он не любит. Я научилась этому у него: загонять человека в угол его же резонами.
Стол с облегчением постановил: миссис Кроули, по горячему её усердию и за неимением у неё малых детей, поручается уход за болящей узницей, с ведома господина инквизитора и под надзором смотрителя. Записали в книгу попечения. Миссис Хаммонд была довольна, что комитет будет хорошо выглядеть. Прескотт была довольна, что угодила верхнему столу новостью. Все были довольны.
А я доплела свой венок до конца - ровно, цветок к цветку, не дрогнув ни разу, - и повесила его на отведённый столб, под архангелом. Венок к Михайлову дню. К дню, когда её будут судить. Может быть, к дню, когда её казнят.
Если доживёт. Если я успею.
В экипаже я наконец позволила дому внутри обрушиться до конца - тихо, без слёз, со сложенными на коленях руками. Я опоздать не имею права, повторяла я. Не теперь. Не когда дверь приоткрылась.
И только у самого дома поняла, на чём поймала себя, и ужаснулась этому больше, чем горячке Агнес. Я ведь обрадовалась. Где-то под обвалом, под страхом, под всем - ярко вспыхнуло гадкое, недопустимое, счастливое: теперь мне можно к ней. Не на полминуты у двери. К постели. Сидеть рядом. Касаться. По долгу, с благословения комитета и мужа.
Она умирает - а я радуюсь, что меня к ней пустят.
Что ты за человек, Элизабет, сказала я себе. И не нашла ответа. Я давно уже не знала, что я за человек. Я знала только, что в четверг - нет, теперь уже не в четверг, теперь сразу, завтра же, как выпрошу позволение, - я войду в ту дверь и увижу её вблизи. Живую. Пока ещё живую.
Венок остался качаться под сводом, и розовый архангел смотрел ему вслед, занеся свой вечный меч над тощим змием.
Я выбрала минуту после ужина, когда он переходит в кабинет с бокалом портвейна. Это его благодушный час - настолько, насколько у него бывает благодушие. Я попросила позволения войти. Он позволил.
- Я была сегодня в церкви, - начала я. - Убирали к Михайлову дню. - И, дав ему допить первый глоток, ровно, между прочим, как докладывают о пустяках: - Комитет постановил поручить мне уход за больной узницей. Той самой. У неё горячка, доктор не ручается. Я не видела способа отказаться.
Я приготовила всю партию заранее, до последнего хода. Если спросит, чья мысль, - скажу правду про стол, про общий разговор. Если упрётся - выложу козырь: тебе ведь нужно, чтобы она дожила до суда. Я держала козырь под языком и ждала.
Он не спросил. Поставил бокал, посмотрел на меня - долго, тем птичьим наклоном головы, которым слушает, - и улыбнулся.
- Умница, - сказал он.
Вот этого я не ждала. Я готовилась к сопротивлению, а получила похвалу, и похвала сбила меня сильнее, чем сбил бы отказ.
- Ты подумала о том, о чём не подумал бы и магистрат, - продолжал он, вставая из-за стола и обходя его неспешно. - Узница должна дожить до суда. Мёртвая до приговора - это вопросы из Бостона, дурные бумаги. Доктор заглянет и уйдёт, а нужен уход. И вот моя жена сама, по христианскому усердию, берётся сохранить мне улику. Чисто. Никто не придерётся. - Он остановился рядом, близко. - Я бы лучше не устроил.
- Я только хотела быть полезной, - сказала я, и уголок рта у меня был ровный, я следила.
- Полезной. - Он повторил слово, будто пробуя на вес. И положил ладонь мне на щёку - тёплую, прохладную, не знаю, у него руки всегда одновременно и то и другое. - Знаешь, что меня в тебе радует, Элизабет?
- Что? - спросила я, и зря спросила, потому что у него на такие вопросы всегда заготовлен ответ, который входит, как игла.
- Ты стала похожа на меня, - сказал он нежно. - За эти годы. Ты научилась видеть, где у человека резон, и давить туда, где он не сможет тебе отказать. Сегодня ты загнала в угол целый комитет, а через меня - магистрат и кафедру разом. Своей корзиной и своей кротостью. - Большой палец его погладил мою скулу. - Я горжусь тобой. Правда горжусь.
И на слове «горжусь» - без замаха, без перемены в лице, той же гладящей рукой - он коротко ударил меня тыльной стороной по той же щеке. Не сильно. Ровно настолько, чтобы голова мотнулась и в ухе зазвенело.
Я не вскрикнула. Я уже ничего не понимала - щека горела от удара, а кожа на ней ещё помнила ласку, и то и другое было одной рукой, одним движением, и я стояла, оглушённая не болью, а тем, что не могла их разнять.
- Тише, - сказал он. - Я не сержусь. Слушай меня. - Он снова взял моё лицо в ладони, обе, бережно, повернул к свету. - Ты молодец. Ты очень способная. И именно поэтому мы поговорим.
Дальше я перескажу так, как смогу, потому что цельной картины у меня нет - он позаботился, чтобы её не было. Он говорил и наказывал одновременно, и в этом был весь замысел: чтобы я не могла отделить слова от ударов, чтобы похвала и боль слиплись во мне навсегда в один комок, который не разнять.
- Ты умна, - говорил он, и гладил меня по волосам, и тут же сжимал в кулаке прядь у затылка, медленно, чтобы я выпрямилась на цыпочки. - Это хорошо в жене. Это очень хорошо. - Удар под ребро, короткий, в то самое место, он знает карту наизусть; я согнулась, он придержал за волосы, не дал упасть. - Но способности, дорогая, бывают двух родов. Те, что служат мужу. - Он распрямил меня, поцеловал в висок, сухими губами. - И те, что служат сами себе. - Ладонь легла мне на горло, не сжимая, просто легла, тёплая, и я перестала дышать сама, без всякого сжатия. - Я хочу понять, какого рода твои.
- Тебе, - выговорила я. - Мои способности - тебе.
- Хорошая девочка. - И поцелуй в лоб, и тут же толчок - несильный, рассчитанный, - так что я села мимо кресла, на пол, и юбки разлетелись. Он смотрел на меня сверху, без гнева, с тем спокойным интересом, с каким смотрят на удавшуюся работу. - Видишь, как славно ты падаешь. Мягко. Тебя учили падать?
Я молчала. Я научилась падать у него, за четыре года, но этого вслух не говорят.
Он присел рядом на корточки, отвёл волосы с моего лица - заправил прядь за ухо, то самое, звенящее, - и заговорил тихо, доверительно, как говорят с ребёнком на ночь:
- Я отпущу тебя к ней. Ходи, выхаживай, читай ей Писание, делай комитет счастливым. Мне это удобно, я уже сказал. - Пауза. - Но каждый раз, собираясь туда, ты будешь вспоминать этот вечер. Не дверь, не караульного, не смотрителя - их можно обойти, ты девочка способная, я знаю, ты обходишь. А этот вечер обойти нельзя. Он будет ходить с тобой. Ты будешь сидеть у её постели - и помнить, чьё позволение на тебе. Чья ты. И всякая твоя доброта к ней будет иметь привкус. Мой привкус. - Он улыбнулся, почти ласково. - Я не запрещаю тебе быть доброй, Элизабет. Я только ставлю на твоей доброте свою печать. Чтобы ты не забывала, из чьих рук берёшь даже её.
Вот что я хочу, чтобы вы поняли. Он не бил меня за вину - вины не было, я всё сделала чисто, он сам похвалил. Он бил меня за то, что я слишком хороша. За то, что инструмент его работы начал работать на себя. Он почувствовал это раньше, чем я призналась бы в этом даже себе, - и сделал единственное, что умеет: привязал мою боль к Агнес, намертво, заранее, чтобы отравить мне каждый будущий час у её постели. Чтобы я входила в лазарет уже наказанной. Чтобы между мною и ею всегда стоял он.
Он поднял меня с пола - легко, бережно, - усадил в кресло, налил воды, держал стакан, пока я пила, потому что руки мои стучали стеклом о зубы. Терпеливый человек мой муж.
- Завтра можешь идти, - сказал он. - Я предупрежу смотрителя. И вот что, Элизабет. - Он наклонился, поправил мне выбившийся локон, оглядел лицо - деловито, проверяя крой: щёку, что горела от его ладони и от его руки разом, шею, ворот. Следов выше рукава не было. Их никогда нет. - Ты сегодня была очень хороша. Я не шучу. Я правда тобой горжусь.
И ушёл спать.
Я осталась в кресле с пустым стаканом. Щека горела. Ухо звенело. Ребро говорило своё. А хуже всего было то, что он всё рассчитал верно, до последнего: я сидела и не могла отделить. Он гордится мной - и он меня бьёт. Я молодец - и я на полу. Эти вещи слиплись во мне в один горячий ком, и теперь, я знала, они так и пойдут со мной - завтра, к её постели, и послезавтра, и всегда. Он положил себя между мной и ней. Поставил печать на моей доброте. Сделал так, что я не смогу прикоснуться к Агнес, не вспомнив его руку на своём горле.
Что ж, подумала я, когда перестали стучать зубы. Что ж, Сэмюэль.
Печать так печать. Я всё равно пойду. Завтра. С твоей печатью, с твоим привкусом, с твоей рукой на горле - пойду. Ты не запретил. Ты не сумел запретить, при всём твоём уме, - ты только испачкал. А испачканное всё равно моё.
Впервые за четыре года я уснула в кресле, не дойдя до его постели. И он не пришёл за мной. Кажется, это тоже было частью урока: видишь, я разрешаю тебе даже это. Я так в тебе уверен, что разрешаю тебе спать одной.
Завтра, думала я, проваливаясь. Завтра я её увижу.
И - Бог свидетель, или кто там смотрел на меня с витража, - даже его рука на горле не могла перевесить этого «завтра».
Лазарет в тюрьме - это даже не комната. Это закуток в конце нижнего коридора, отгороженный от прочих стеной в полкирпича: топчан, стол с лоханью, оконце под потолком - северное, я уже знала про северное окно, не знала только, что узнаю, отчего оно северное, много позже и от него самого. Пахло уксусом, гнилой соломой и тем сладковатым, тяжёлым, что я научилась узнавать в нашем доме по утрам после дурных ночей, - запахом больного, лежалого тела.
Смотритель Брэдфорд впустил меня сам. Был хмур, неразговорчив, тёр шею - видно было, что ему за меня велено отвечать головой и что он этому не рад.
- Доктор сказал - горячка от раны, что на плече загноилась, - буркнул он. - Помрёт, не помрёт - его наука. Моё дело - вас впустить и не спускать глаз. Я тут, за дверью. Чуть что - кличьте.
- Мне нужны чистая вода и свет, - сказала я тем ровным голосом, который теперь звучал во мне сам, без моего участия. - И чтоб не входили. Я буду читать ей Писание, а это не делают при свидетелях.
Он поворчал, но воду принёс и свечу зажёг и встал за дверью - я слышала, как скрипит под ним табурет. Печать моего мужа стояла на всём: на Брэдфорде, на двери, на самом разрешении мне тут быть. Каждый камень этого места знал, чья я. Щека моя ещё помнила вчерашнее, ребро при наклоне говорило своё. Он был здесь, между мною и ею, как и обещал.
Пусть, подумала я. Пусть стоит. Испачканное всё равно моё.
И подошла к топчану.
Она была плоха. Вот первое, что я поняла, и сердце у меня упало: то, что вошло в меня через решётку две недели назад - стержень, дерзость, тень усмешки, - лежало теперь под серым одеялом, маленькое и слабое. Чёрные волосы разметались, лицо горело сухим, нехорошим румянцем, губы запеклись. Левое плечо было обмотано тряпьём, и из-под тряпья тянуло тем самым, сладким. Она дышала часто и неглубоко, как дышат, когда дышать больно. В бреду, поняла я. Она меня даже не видела.
И - Бог мне судья - первое, что я сделала, я сделала не из милосердия. Я просто села на край топчана и посмотрела на неё. Долго. Жадно. Так, как нельзя смотреть на людей, как я не смотрела ни на кого никогда: вблизи, без помехи, не отводя глаз, не следя за лицом. Две недели она жила у меня под веками, в трещине на потолке, в каждой моей бессонной ночи - а теперь лежала передо мной, и я могла наконец просто на неё смотреть. Я разглядывала её, как разглядывают то, что боялись потерять и не потеряли. Линию брови. Тень ресниц на горящей щеке. Маленький старый шрам у виска. Я запоминала её - торопливо, про запас, как запоминают перед разлукой, потому что кто его знал, эту горячку.
Стыдно вам за меня? Мне было стыдно за себя. Женщина умирает, а я сижу и любуюсь. Что ты за человек, Элизабет. Я уже спрашивала и уже не ждала ответа.
А потом стыд кончился, потому что началась работа, а работа стыда не терпит.
Я не умела ходить за больными. Дамы моего круга не умеют ничего руками, я говорила вам. Но я видела, как это делается, - у нас в доме хворала прислуга, и кто-то же их выхаживал, я просто не давала себе труда смотреть. Теперь пришлось вспоминать. Я намочила тряпицу в холодной воде и положила ей на лоб. Жар был такой, что тряпица согрелась мгновенно. Я меняла её снова и снова, и обтирала ей лицо, и шею, и запястья - те самые запястья, стёртые верёвками, теперь поджившие в бурые рубцы. Я касалась её. Вот чего я не делала через решётку, вот чего не бывает у двери: я касалась её, руками, кожей, и руки у меня были голые - перчатки я сняла, в перчатках не выходишь больного, - и впервые за не знаю сколько лет я трогала живого человека не потому, что так надо, не подавая, не принимая, а чтобы ему стало легче.
Кожа у неё была горячая и сухая. Под моими пальцами она вздрагивала и что-то бормотала - обрывки, без смысла, имена, которых я не разбирала. Я работала и слушала. Вот тут, скажу честно, во мне проснулась не только сиделка. Во мне проснулся он - то, что он в меня вложил. Слушай, сказал во мне его голос. Бредящий не лжёт. Если в ней есть затвор, в горячке он приоткрыт. Слушай, Элизабет, ты способная.
Я возненавидела этот голос. И всё равно слушала - потому что не могла не слушать, он во мне теперь навсегда.
Она бормотала про мать. Про лодки - что-то про лодки и про прилив. Про то, что «нельзя писать, перехватят». А потом, ясно, почти трезво, в короткий провал жара, она сказала одно имя - мужское, тихо, с такой нежностью, какой не было в ней ни разу, ни у двери, ни сейчас в бреду ни до, ни после, - и снова ушла в невнятицу.
Я застыла с тряпицей в руке.
Я не разобрала имени. Клянусь вам - тогда не разобрала, жар комкал ей язык. Но я разобрала нежность. Ту самую, по которой ни с чем не спутаешь главное в человеке. У этой женщины, у которой на меня хватало только колкостей, у которой стержень вместо сердца, как я думала, - было имя, которое она звала с нежностью. Кто-то был. Кто-то есть.
И вот вам мерзкая правда обо мне, та, ради которой я и веду этот рассказ так честно, что самой тошно: я сидела у постели умирающей женщины - и ревновала. К имени в бреду. К нежности, которой мне не досталось и не достанется. Я ещё ничего не понимала про себя, я ещё пряталась от того единственного слова, что отодвинула, как нож, - а ревность уже пришла, голая, безошибочная, и назвала мне это слово вместо меня. Ревнуют не из милосердия. Ревнуют из одного-единственного.
Я опустила тряпицу в воду. Руки у меня дрожали - не от страха на этот раз.
- Кто ты ему? - прошептала я ей, спящей, горящей, не слышащей. - Кому ты это?
Она не ответила. Она дышала.
Я просидела с ней до вечера. Меняла воду, обтирала, поила с ложки, когда удавалось разжать ей зубы. К сумеркам жар как будто чуть отпустил - или мне хотелось, чтобы отпустил. Брэдфорд за дверью кашлял всё нетерпеливее, скрипел табуретом: пора, мадам, темнеет, мне велено запирать.
Я встала. Тело затекло, ребро ныло, спина не разгибалась - я и не заметила, как просидела согнувшись весь день. И, уже накрывая её до плеч, поправляя одеяло, - последний раз, лишний раз, ненужный уже раз, - я наклонилась близко-близко к её лицу.
И она открыла глаза.
Не в бреду. В первый раз за весь день - осмысленно. Зелёные, мутные от жара, но мои, те самые, и они смотрели прямо в меня, с дюйма расстояния, и я не успела ни отстраниться, ни сделать лицо.
- Ты, - выговорила она трудно, узнавая. - Жена. Снова ты.
- Я, - сказала я. - Тише. Не говори. У тебя горячка, я хожу за тобой, от комитета.
Она смотрела. Долго, мутно, силясь собрать меня в фокус. А потом губы её дрогнули - и я приготовилась к колкости, к «чистым перчаткам», к «подойти к смерти и не запачкаться», я уже скучала по её колкостям, представляете.
Но она не укусила. Она была слишком слаба, чтобы держать свой стержень, - а может, жар смыл с неё всё лишнее, всю броню, и осталась только она, какая есть.
- Ты плакала, - сказала Агнес. Не спросила. Сказала.
Я и не знала, что плакала. Тронула щёку - мокрая. Когда. Не помню. Где-то между именем в бреду и «кто ты ему».
- Нет, - сказала я.
- Врёшь, - прошелестела она, и вот тут, на краю беспамятства, тень усмешки всё-таки вернулась, слабая, как пламя на сквозняке. - Вы все... врёте красиво. Школа такая. - Глаза её поплыли, закрываясь. - А плачешь ты... некрасиво. Как все.
И ушла обратно - в сон ли, в беспамятство, не знаю. Дыхание выровнялось.
Я стояла над ней, мокрая щека стыла на сквозняке из оконца, и не знала, что со мной только что сделали. «Плачешь ты, как все». Она увидела меня без школы. Без дюйма улыбки, без ровного уголка, без четырёх лет выучки - голую, плачущую некрасиво, как все. Сэмюэль за всю жизнь не видел меня такой. Никто не видел. А эта, в горячке, на краю смерти, разлепила глаза на один миг - и увидела сразу, насквозь, без труда.
Брэдфорд застучал в дверь.
Я надела перчатки. Поправила волосы. Сложила лицо - то самое, дюйм улыбки, ровный уголок, - и вышла к нему безупречной дамой попечения, исполнившей христианский долг.
Всю дорогу домой я везла в себе два камня, и не знала, который тяжелее. Имя, которое она звала с нежностью, - и которого я не разобрала. И её слова - «плачешь, как все».
Один камень говорил: она любит кого-то, ты опоздала прежде, чем начала, иди домой к мужу и забудь.
А второй говорил тихо, под первым, как вода под полом: она тебя увидела. Настоящую. Первый человек за всю твою жизнь.
И против второго камня первый не весил ничего.
Завтра, думала я, подъезжая к тёмному, правильному дому, где меня ждал он со своей печатью. Завтра я опять пойду. Жар должен спасть. Она будет говорить. И может быть - может быть - я расслышу это имя.
Я тогда ещё думала, что хочу его расслышать.