Alive Enough

Я сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрю, как Чанбин пытается открыть банку тушёнки. Она старая, ещё с тех времён, когда в магазинах продавали еду без встроенных чипов. Сейчас такое редко встретишь, но я люблю эту банку - она напоминает мне о детстве. О том, как бабушка готовила суп из таких банок, когда у нас ещё была настоящая кухня, а не нагреватель для готовых контейнеров.

- Блядь, - ругается Чанбин, тыкая ножом в крышку. - Как её открыть?

- Открути, идиот, - говорю я, не поднимая головы. - Она же закатана, как в двадцатом веке. Там просто язычок есть.

- Где язычок? Я не вижу.

- Возьми в руки, поверни. Ты что, никогда не видел консервную банку?

- Я видел только контейнеры с доставкой, - бурчит он, но находит язычок и открывает банку с громким шипением. - В двадцатом веке всё было сложнее, да?

Я усмехаюсь.

- В двадцатом веке, Чанбин, люди вообще готовили сами. Ты бы не выжил. Ты бы умер с голоду в первый же день, потому что не умеешь даже яйцо сварить.

- А ты бы выжил? - он смотрит на меня с вызовом.

- Я бы выжил, - отвечаю я, хотя знаю, что это не совсем правда. В двадцатом веке у меня была бы бабушка. Она бы меня спасла.

Но бабушки уже нет. Есть только я, три монитора, километры проводов и эта банка тушёнки, которую Чанбин нашёл у меня в шкафу.

Я поднимаюсь, беру тарелку, вываливаю тушёнку. Она пахнет мясом, солью и чем-то старым, забытым. Рядом - хлеб, который я купил два дня назад. Он уже немного чёрствый, но с тушёнкой сойдёт.

- Садись, - говорю я, кивая на диван. - Ешь.

Чанбин садится на краешек дивана, неуклюже берёт кусок хлеба и макает его в жир. Я смотрю, как он ест, и мне становится смешно. Этот накачанный мажор, наследник «Со-Тек», сидит в моей хрущёвке и жуёт тушёнку с чёрствым хлебом, как бомж.

- Вкусно? - спрашиваю я с иронией.

- Неожиданно, - отвечает он с набитым ртом. - Я думал, будет хуже.

- Это последняя банка. Остались только контейнеры с доставкой. Но они надоели.

- Зато не надо мыть посуду, - говорит он.

- Зато они все на один вкус. Искусственный. А тут - мясо. Настоящее. - Я тоже беру кусок хлеба и макаю его.

Мы едим молча. Слышно только, как за окном гудит Сеул - далёкий, равнодушный. И как тикают старые механические часы, которые я купил на блошином рынке. Они не подключены к сети, поэтому я их люблю.

Я смотрю на свою комнату. Она маленькая, заваленная железом. Три монитора, два системных блока, куча проводов, которые свисают с потолка, как лианы. На столе - банка энергетика, пустая пачка печенья и разобранный планшет. На полу - матрас, на котором я сплю (когда сплю). И кресло на колёсиках, в котором я провожу большую часть жизни.

Это не дом. Это нора. Но здесь я чувствую себя в безопасности. Здесь меня не достанут камеры, не выследят алгоритмы. Здесь я - хозяин, хотя по документам я всего лишь «психически нестабильный изгой», выброшенный системой на социальное дно.

- Эй, - говорит Чанбин, и я поднимаю голову.

Он уже доел тушёнку и смотрит на меня.

- Ты чего задумался?

- Вспоминаю, - говорю я. - Как я сюда попал.

- Ты не рассказывал об этом. Только обрывочно.

- Потому что не люблю вспоминать. Но раз уж мы сидим тут и едим тушёнку из двадцатого века... - я делаю паузу. - Я был обычным школьником. Хорошие оценки, любящие родители. В восемнадцать лет система провела распределение. Сказала, что я «психически нестабилен». Слишком много эмоций, слишком много фантазий. Они забрали меня из семьи, лишили статуса, выкинули в Нижний Сеул. Сказали: «Ищи себя сам». Мои родители не могли помочь - система заблокировала все наши контакты.

- А ты не пытался... - Чанбин начинает, но я перебиваю.

- Ты думаешь, я не пытался? Я ходил по инстанциям, писал заявления. Меня называли «дефектным материалом». А потом я понял - единственный способ выжить - это перестать быть частью системы. Я начал учиться взламывать. Это было сложно, потому что тогда я жил на улице. Но я нашёл старые терминалы, заброшенные серверы. Собирал свой первый компьютер из хлама. И вот - сижу тут, хакер, который может сломать что угодно, но не может выйти из дома.

Чанбин молчит. Потом протягивает руку и касается моего лица.

- Ты сильный, - говорит он. - Я бы не выжил на твоём месте.

- Выжил бы. Ты - тоже сильный. Просто по-другому.

Я смотрю на него. На его большие руки, широкие плечи, на его глаза, которые стали мягче, чем когда я встретил его впервые.

- Иди сюда, - говорит он, и я не сопротивляюсь.

Я подхожу ближе, сажусь к нему на колени, утыкаясь носом в его шею. Он пахнет дорогим одеколоном и потом, и это пахнет жизнью. Настоящей, человеческой.

Чанбин обнимает меня, прижимает к себе, и я чувствую, как его сердце бьётся - ровно, сильно. Он живой. Он настоящий. Он выбрал меня.

- Я тебя люблю, - говорю я шёпотом.

- Я тоже, - отвечает он.

Мы целуемся - медленно, нежно, как будто у нас есть время. Как будто завтра не придёт система и не попытается всё разрушить. Как будто мы просто два человека, которые встретились в неправильное время, но всё равно решили быть вместе.

Я отстраняюсь, смотрю на него.

- Спасибо, - говорю я.

- За что?

- За то, что ты есть. За то, что ты не боишься меня. За то, что ты пришёл сюда, в эту хрущёвку, и ел тушёнку. За то, что ты - мой.

Чанбин улыбается, и я вижу в его глазах что-то, чего не видел раньше.

- Я не уйду, - говорит он. - Никогда.

Мы снова целуемся, и за окном гудит Сеул - далёкий, холодный, но уже не такой страшный.

Потому что я знаю: пока он рядом, я смогу всё. Даже если система будет пытаться нас разлучить.

Мы выстоим.

Мы - команда.