Alive Enough

Со Чанбин ненавидел свою работу.

Не потому, что она была сложной или опасной. А потому, что её не существовало. Совсем. Должность «исполнительного директора по цифровым инновациям» в корпорации «Со-Тек» — это просто красивая табличка на двери кабинета, за которой Чанбин проводил ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы отец не начал звонить и не орать в трубку про «семейную репутацию».

Офис находился на сто третьем этаже башни «Со-Тек» — стеклянного монстра, который высился над Сеулом как памятник человеческой жадности. Вид отсюда открывался охренительный: весь город как на ладони, дроны ползают внизу, как муравьи, а неоновые вывески зажигаются раньше, чем на земле, потому что свет там не встречает препятствий. Чанбин сидел за столом из чёрного дерева (настоящего, не синтетического, за такие столы люди убивают) и тупо пялился в голографический отчёт, который не читал уже полтора часа.

На столе стояла рамка с фотографией. Не родителей — их портреты висели в холле, огромные, как у северокорейских вождей. А маленькое, заляпанное пальцами фото, распечатанное на дешёвой бумаге — Джисон, спящий в наушниках, с открытым ртом и размазанной по щеке томатной пастой от лапши. Чанбин сделал этот снимок полгода назад, когда впервые остался у Джисона ночевать. Проснулся в четыре утра от того, что хакер храпел так, будто в комнате работал отбойный молоток. Вместо того чтобы разбудить его, Чанбин достал телефон и щёлкнул. Самое уродливое и самое любимое фото в его жизни.

— Господин Со, — голос секретарши в интеркоме был сладким, как сироп, — ваш отец интересуется, как продвигается проект по оптимизации…

— Передай отцу, — перебил Чанбин, даже не поднимая головы, — что проект оптимизируется. И чтобы он не звонил мне до обеда. У меня совещание.

— Но у вас нет совещаний в календаре…

— А теперь есть. Я только что его назначил. Само с собой. В моей голове. — Чанбин нажал кнопку отбоя и выругался сквозь зубы.

Он продержался в офисе ещё два часа. Подписал три бумажки (не глядя, автоматической ручкой), сделал вид, что обсуждает бюджеты с каким-то менеджером в очках-интерфейсах, и ровно в пять вечера (плюс-минус минута) вышел из кабинета, даже не попрощавшись.

Лифт спустил его в подземный парк, где ждал матово-чёрный электрокар — подарок отца на двадцатилетие, стоимостью как небольшой самолёт. Чанбин сел за руль, вставил ключ-чип в панель и сказал:

— В Нижний Сеул. К Джисону.

— Адрес? — уточнила бортовая система.

— Сам знаешь. Ты туда каждый день ездишь.

— Маршрут проложен, — пискнула система, и машина бесшумно выехала на дорогу.

Дорога в Нижний Сеул занимала около сорока минут, если без пробок. Чанбин любил эти минуты. Когда не надо никого изображать, не надо улыбаться партнёрам по бизнесу, не надо делать вид, что ему не всё равно на «Со-Тек» и её великие планы. В машине он был просто парнем, который едет к своему парню. Даже если этот парень живёт в районе, где нормальные люди не появляются после заката.

Нижний Сеул встречал его привычным запахом — сырость, дешёвый синтетический табак, жареные пельмени из уличных ларьков. Здания здесь были низкими, облезлыми, с треснувшими фасадами. Экранные панели на стенах (те, что должны транслировать рекламу и гос. объявления) работали через раз — половина разбита, половина моргает синими полосами помех. Люди на улицах не смотрели по сторонам. Опустив головы, быстро шли по своим делам, стараясь не попадаться на глаза чужакам.

Чанбин припарковался у знакомого подъезда. Пятиэтажка из серого бетона, с облупившейся краской и кодовым замком на двери, который не работал уже лет пять — вместо него дверь держалась на простом шпингалете изнутри. Чанбин набрал Джисону в мессенджере:

«Я внизу. Открывай».

Через минуту дверь подъезда приоткрылась, и оттуда высунулась взлохмаченная голова Джисона.

— Ты один? — шёпотом спросил он, оглядываясь по сторонам.

— Один, — вздохнул Чанбин. — Как всегда. Выходи, или самому заходить?

Джисон выскочил, схватил Чанбина за руку и потащил внутрь. В подъезде пахло кошачьей мочой и ещё чем-то кислым. Лампочка под потолком тускло мигала, выхватывая из темноты ободранные стены и старый лифт с табличкой «НЕ РАБОТАЕТ» (не работал он, кстати, с две тысячи тридцать восьмого, но жильцы всё равно каждый месяц платили за его обслуживание — система списывала деньги автоматически).

Джисон жил на четвёртом этаже. Чанбин навидался этого подъезда столько раз, что мог подниматься с закрытыми глазами, перешагивая через выбоины на ступенях. Джисон всё время бежал впереди, оглядывался, дёргался. Его агорафобия не распространялась на лестничные клетки — точнее, распространялась, но когда Чанбин был рядом, становилось легче.

Квартира. Та самая — заваленная проводами, мониторами, банками из-под энергетика. Чанбин зашёл, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Джисон тут же повернул щеколду (своими руками, не доверяя автоматике) и прислонился спиной к двери.

— Наконец-то, — выдохнул он и, не дожидаясь, пока Чанбин снимет куртку, потянулся к нему губами.

Поцелуй вышел голодным, почти грубым. Джисон вцепился Чанбину в воротник рубашки, приподнялся на цыпочки (разница в росте у них была приличная, сантиметров двенадцать), а Чанбин обхватил его за талию и прижал к себе. Ладони у Джисона дрожали — не от холода, от нервов. Он всегда дрожал, когда долго не видел Чанбина.

— Скучал? — спросил Чанбин, отстранившись на пару сантиметров.

— Скучал, козёл, — выдохнул Джисон, уткнувшись носом ему в ключицу. — Сидел тут один, взламывал вашу грёбаную систему. У меня уже голова кипит.

— Ты лучше скажи, ел сегодня что-нибудь нормальное?

Джисон молчал.

— Вот же ёбаный… — Чанбин отодвинул его, заглянул в глаза. — Джисон, я тебе деньги перевожу, чтобы ты жрал, а не чтобы новые видюхи покупал!

— Я купил новый процессор для сервера, — обиженно надул губы Джисон. — Он нужен был для взлома. А еду я… ну, рис сварил.

— Рис — это не еда. Еда — это мясо, овощи, суп горячий. — Чанбин скинул куртку (пиджак он снял ещё в машине, остался в одной тонкой рубашке) и прошёл к кухонному уголку, где на плите стояла кастрюлька с остатками риса. Открыл крышку, понюхал. — Ты его вчера сварил? Он уже чёрствый.

— Поешь, не обосрёшься, — буркнул Джисон, плюхаясь в своё кресло на колёсиках.

Чанбин вздохнул, достал из сумки (которую прихватил из машины) два контейнера. Домашняя еда, приготовленная роботом-поваром в пентхаусе Чанбина — рис с курицей карри, томлёные овощи, ещё горячий суп с клёцками. Он поставил всё на маленький столик рядом с мониторами и повернулся к Джисону.

— Ешь.

— Не хочу.

— Я сказал — ешь! — Чанбин придвинул стул, сел напротив. — Ты и так худой, как спичка. Твои джинсы на тебе болтаются.

Джисон посмотрел на еду, потом на Чанбина. В его глазах мелькнуло что-то детское, благодарное, но он быстро спрятал это за привычной маской злости.

— Ладно, уговорил. Но только потому, что карри пахнет обалденно.

Он взял ложку (вилок у него в доме не водилось, только палочки и ложка с погнутой ручкой) и начал есть. Жадно, чавкая, как голодный щенок. Чанбин смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не только любовь. Ещё и какая-то дикая, животная нежность. Он хотел бы забирать Джисона с собой каждый вечер. В свой пентхаус, с огромной кроватью, видом на весь Сеул и холодильником, полным еды. Но Джисон не мог. Он боялся высоты. Боялся лифтов. Боялся людей. Боялся открытых пространств. Единственное место, где он чувствовал себя в безопасности — эта грязная хрущёвка с вечно гулкими батареями.

— Как твои поиски? — спросил Чанбин, кивая на мониторы, где всё ещё горели строки кода.

Джисон прожевал, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Есть кое-что. Я нашёл старый прецедент — пять лет назад модель по имени Хан Джиён подала иск против брачного распределения. Выиграла, потому что доказала, что система ошиблась в оценке психологической совместимости.

— И что, её развели?

— Ей просто отменили брак. Но адвокатов она наняла дорогих, а система потом закрыла эту лазейку — теперь нужно не просто «ошибка», а доказательство, что брак причинит физический вред здоровью.

— Физический вред? — Чанбин нахмурился. — Типа, если меня этот Ликс начнёт бить?

— Типа того. Или если ты докажешь, что он болен чем-то заразным. Но он модель, его каждый месяц проверяют, он здоров как бык. — Джисон отложил ложку и посмотрел на Чанбина усталыми, красными от недосыпа глазами. — Я не знаю, котик. Я рою дальше. Может, найду что-то ещё.

— Ищи, — Чанбин погладил его по щеке. — А я пока поговорю с этим… Ликсом. Встречусь с ним. Может, он сам не хочет этого брака? Мы могли бы… не знаю, договориться. Сделать вид, что мы пара, но не жить вместе. А там, глядишь, что-то придумаем.

— Ты серьёзно? — Джисон выпрямился. — Ты хочешь врать системе?

— Мы и так ей врём каждый день, — усмехнулся Чанбин. — Ты хакер, я — сынок, который не хочет жениться. Мы уже по уши в дерьме. Ещё чуть-чуть — не страшно.

Джисон подумал, потом кивнул.

— Ладно. Но будь осторожен. Если этот Феликс окажется ментам стучать…

— Не окажется. Он модель. Модели ненавидят систему больше, чем мы. — Чанбин наклонился и чмокнул Джисона в висок. — Доедай. Я тут до вечера. Посмотрим какой-нибудь фильм, а? В тишине. Без твоего кода.

— У меня нет тишины, у меня башка всегда гудит, — буркнул Джисон, но снова взялся за еду.

Чанбин откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. На той стороне, далеко-далеко, горел неоновым светом Верхний Сеул. Голубой, красный, белый.

Там, где жил его отец. Где стояла башня «Со-Тек». Где его ждал этот дурацкий брак с незнакомцем.

А здесь, в этой конуре, пахло жареным луком и свободой. И человек, которого он любил, жевал курицу карри, шумно втягивая носом, потому что у него вечно был заложен нос от дешёвого табака.

— Джисон, — сказал Чанбин.

— М?

— Спасибо, что ты есть.

Джисон поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то влажное, но он быстро моргнул и снова уткнулся в тарелку.

— Иди ты в жопу со своей романтикой, — сказал он, но уши у него покраснели. — Лучше включи кино. Хочу что-нибудь тупое. Где стреляют и взрывают.

Чанбин улыбнулся и потянулся за пультом.

За окном смеркалось. Нижний Сеул зажигал свои редкие жёлтые лампочки — неоновых огней здесь не было. Но Чанбину не нужен был неон. У него горело сердце.

И оно освещало всё вокруг.