Глава 2
Девушке было плохо. Она лежала на ковре тяжело дыша.
Чан лениво перевёл взгляд на неё, он лишь слегка прищурился, но в его глазах не было ни капли сочувствия или осознания. В его мире такие вещи были обыденностью для тех, кто работает в этой индустрии — либо плохая подготовка, либо чрезмерная грубость, которую он сам и проявил. Он списал это на физиологию или на то, что её «подготовили» слишком поверхностно перед отправкой к нему.
Снова затянувшись сигаретой, он откинулся на подушки, чувствуя приятную пустоту в теле. Его совершенно не смущал тот факт, что девушка молчала. Напротив, эта покорность и тишина после всего произошедшего льстили его эго. Он считал, что просто сделал свою работу — взял то, за что было заплачено, и оставил после себя след, который она должна будет «переварить».
— Соберись, — коротко бросил он, даже не глядя в её сторону. — Можешь идти. Только не забудь привести себя в порядок, чтобы не оставить пятен на простынях.
Он снова закрыл глаза, погружаясь в свои мысли о предстоящих делах и музыке, абсолютно уверенный в том, что эта встреча была лишь мимолетным эпизодом.
Девушка вначале не встала, но когда он повторил жёстче, уже с угрозой в голосе она соскребла свое тело с ковра и из последних сил встала, но сделав два шага упала на ковёр без сил.
Чан приоткрыл один глаз, услышав глухой звук падения. Он ожидал, что она просто покорно уйдет, оставив его в тишине, но этот шум вырвал его из состояния послесексуального покоя. Он лениво повернул голову и увидел её — свернувшуюся калачиком на ковре, бессильную и дрожащую.
В первый момент в его груди вспыхнуло раздражение. Он ненавидел, когда вещи или люди не работали так, как должны. Эта её слабость казалась ему какой-то излишней драмой, дешевым спектаклем, который обычно разыгрывают новички, чтобы вызвать жалость. Но когда он заметил, как неестественно бледной стала её кожа и как судорожно она пытается вдохнуть воздух, прищурив глаза, раздражение сменилось холодным недоумением.
— Эй, — его голос стал резче, он приподнялся на локте, всматриваясь в неподвижное тело. — Я сказал — встать и убраться. Не заставляй меня повторять третий раз, это начинает бесить.
Он ждал несколько секунд, но девушка не подавала признаков жизни. Чан выругался сквозь зубы на английском, и нехотя поднялся с кровати.
Подойдя к ней, он грубо перевернул её тело носком ноги, и только тогда заметил, насколько бледным было её лицо. Только сейчас до него начало доходить, что её состояние было не капризом или игрой. Он нахмурился, присаживаясь на корточки.
— Да что с тобой такое? — в его голосе проскользнули нотки растерянности, которые он тут же подавил привычной маской холодности.
Он дал ей пощёчину, чтобы привести её в чувства. Но она лишь перевернулась на бок. Он встал и со всей силы пнул её в живот два раза от раздражения. Чан даже не вздрогнул, когда его ботинок с глухим, тошнотворным хрустом встретился с её телом. Первый удар — она лишь дернулась, издав сдавленный, почти нечеловеческий звук. Второй — её тело обмякло, словно тряпичная кукла. Он чувствовал, как под подошвой его дорогой обуви поддаются хрупкие кости, но в его голове это было лишь досадной помехой, не более. Он сломал ей два РЕБРА, а на животе расползлись огромные гематомы, на лице остался след его тяжёлой пощёчины.
Он выпрямился, стряхивая с брюк несуществующую пыль, и бросил последний взгляд на скрюченную фигуру на ковре. Кровь медленно расползалась по ворсу темным пятном, а на её лице уже начал проступать багровый след от его пощёчины. Чан лишь скривил губы в брезгливой усмешке.
— Надо будет сказать администратору, чтобы списал списал этот брак, — пробормотал он себе под нос, направляясь к выходу.
Он вышел в коридор, не оглядываясь. Шаги гулко разносились по пустому холлу, пока он спускался по лестнице. Администратор, заметив его, подобострастно поклонился, и Чан коротко бросил ему, даже не замедляя шага:
— Приберись там. Товар оказался бракованным.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда он вышел на улицу. Он сел в свой черный «Mercedes», включил двигатель, и мощный рокот мотора заглушил любые мысли о том, что осталось позади. В его мире такие вещи были расходным материалом. Он нажал на педаль газа, и машина сорвалась с места, исчезая в ночи, оставляя за спиной разбитую жизнь, о которой он даже не вспомнит, а ИЗНАСИЛОВАННЫЙ и ИЗБИТЫЙ ребёнок так и остался лежать комочком на грязном ковре.
Чан вернулся в заведение спустя час, раздраженно цокая языком. Он забыл в номере свои золотые запонки — мелочь, но привычка к идеальному порядку и статус заставляли его вернуться. Он вошел в холл, коротко кивнув администратору, который был слишком занят разборками с другими клиентами, чтобы даже спросить, зачем мафиози снова понадобился номер.
Когда дверь с тем же тяжелым щелчком открылась, Чан зашел внутрь, всё еще пребывая в своем привычном, холодном настроении. Но стоило ему переступить порог, как в нос ударил запах крови, который теперь стал отчетливее, смешиваясь с удушающим ароматом роз.
Он остановился. В центре комнаты, там же, где он оставил её, лежал тот самый комочек. Девушка не сдвинулась ни на сантиметр. Она всё так же лежала на боку, свернувшись в позе эмбриона, но теперь её тело выглядело еще более жалко и беззащитно. Бледность кожи стала почти синюшной, а дыхание было настолько слабым, что едва заметно приподнимало её плечи.
Чан медленно перевел взгляд на ковер. Пятно крови и спермы успело подсохнуть, став темным и уродливым. Он стоял над ней, засунув руки в карманы брюк, и в его глазах не было раскаяния — только холодное недоумение. Его бесило то, что она всё еще здесь, что она не ушла и продолжает занимать пространство своей беспомощностью.
— Ты всё еще тут? — его голос прозвучал сухо и резко. — Я что, недостаточно ясно дал понять, что ты мне больше не нужна?
Он сделал шаг вперед, намереваясь снова грубо потрясти её за плечо, чтобы заставить встать, но что-то в её облике — эта запредельная хрупкость и то, как неестественно выгнуто было её тело из-за сломанных ребер — заставило его на мгновение замедлиться.
Чан с холодным любопытством наблюдал за её реакцией, когда носок его дорогого ботинка с силой вдавился в её живот, прямо в центр огромного, налившегося багровым цветом синяка. Он не просто коснулся её — он надавил, проверяя, осталась ли в этом теле хоть какая-то жизнь.
Реакция последовала незамедлительно. Девушка, до этого казавшаяся почти мертвой, внезапно резко выгнулась дугой. Из её горла вырвался хриплый, надрывный всхлип, больше похожий на животный стон, который тут же оборвался, потому что сломанные ребра пронзили легкие при попытке вдохнуть. Она судорожно задергалась, её пальцы впились в ворс ковра, пытаясь отползти от источника боли, но сил не было даже на это. Через секунду она снова свернулась в плотный, дрожащий клубок, задыхаясь и тихо, надрывно всхлипывая.
Чан даже не поморщился. Напротив, он слегка приподнял бровь, глядя на то, как она содрогается от каждого вдоха. Эта вспышка боли была для него единственным доказательством того, что «товар» всё еще функционирует.
— О, так ты всё-таки живая, — констатировал он ровным, почти скучающим тоном.
Он равнодушно отставил ногу в сторону и, не обращая на неё больше никакого внимания, направился к тумбочке, чтобы забрать свои запонки. Звук её сдавленного плача стал для него всего лишь фоновым шумом, чем-то вроде помех в радиоприемнике, которые можно просто проигнорировать.
Девушка пыталась соскрести себя с ковра но не могла - её спина отказала в работе из за травм рёбер, раздробленные кости впивались в легкие при каждом телодвижении. Она перестала делать попытки встать. Просто лежала и по её щекам беззвучно текли слёзы - она знала что ей никто не поможет -непригодных отправляют на утиль. Таких случаев
было очень много, и растерзанные шлюхи не выживали - умирали от травм и её ждала та же участь.
Чан взял запонки, небрежно засунув их в карман, и на секунду замер, услышав странную тишину. Стон прекратился, сменившись каким-то пугающим, свистящим дыханием. Он медленно обернулся и увидел, что она больше не пытается двигаться.
Девушка замерла. Её пальцы, которые ещё мгновение назад судорожно скребли ковер, теперь бессильно разжались и застыли. Она просто лежала, глядя в пустоту остекленевшим взглядом, а по бледным щекам медленно, одна за другой, катились слезы. В этом взгляде не было мольбы или надежды — только абсолютное, выжигающее всё внутри осознание своего конца. Она знала правила этого места: сломанный инструмент не чинят, его выбрасывают на свалку.
Чан смотрел на неё сверху вниз, и в его голове на мгновение промелькнуло странное чувство. Не жалость — он был не способен на неё по отношению к таким, как она, — но какое-то раздражение от того, насколько легко он её стер. Она выглядела не как женщина, которая привыкла к таким вещам, а как что-то... неправильное. Слишком маленькая, слишком хрупкая.
Он заметил, как её грудная клетка двигается неестественно, с каким-то хрипом. Каждый вдох давался ей с колоссальным трудом, потому что осколки ребер буквально разрывали её изнутри при каждом движении. Она была живым трупом, который просто ещё не успел перестать дышать.
— Даже встать не можешь, — холодно бросил он, но в этот раз в его голосе не было привычной насмешки.
Он стоял в нескольких шагах от неё, и тишина комнаты стала почти осязаемой. Он видел, как она медленно погружается в апатию, принимая свою участь. Чан привык к смерти, он видел её сотни раз, но эта беззвучная сдача была какой-то слишком... чистой. Он снова посмотрел на её лицо — избитое, в синяках, но всё ещё пугающе детское.
Для этого мира это обычное явление - девочка знала это, знала что умрёт и это никого не тронет, что ВСЕМ НАПЛЕВАТЬ на неё и на её смерть. Что о ней ни кто не узнает и не вспомнит. ребёнок тихо умирала, осознавая насколько она сама НИЧТОЖНАЯ и НЕНУЖНАЯ!!!
Чан замер, глядя на неё сверху вниз. Прошла минута, может, две. Он смотрел, как её грудная клетка перестала вздыматься, как последний выдох вышел из её губ едва слышным, жалким вздохом. Её глаза, те самые зеленые глаза, которые он даже не удосужился рассмотреть при свете, теперь были полуоткрыты, остекленевшие, устремленные в никуда.
Она умерла.
Тишина в комнате стала абсолютной. Всё, что осталось от неё — это избитое, сломанное тело, застывшее на грязном ковре в луже собственной крови и его семени. Он стоял над ней, и впервые за весь вечер на его лице отразилась тень какой-то эмоции. Не раскаяния. Не жалости. Скорее, легкого недоумения пополам с раздражением.
— Вот дерьмо, — выдохнул он себе под нос, проведя рукой по волосам.
Он смотрел на её лицо, на эти закрытые глаза, и в его голове что-то щелкнуло. Он вдруг заметил, насколько она маленькая. Её руки, безвольно раскинутые в стороны, выглядели такими тонкими, почти детскими. Её щека, на которой расплывался багровый след от его пощёчины, была по-юношески гладкой.
Чан нахмурился. Он медленно присел на корточки рядом с ней и, словно проверяя, дотронулся пальцем до её щеки. Она была холодной. Он чуть приподнял её подбородок, поворачивая голову, и замер. Даже сквозь слой дешевой косметики и разбитые губы было видно, как молода она была.
Чан резко выпрямился, когда дверь с грохотом распахнулась. В номер влетела девушка — одна из тех, кого здесь называли «элитой». Она была ослепительно красива, в дорогом белье, но сейчас её лицо было искажено такой искренней, раздирающей болью, которой Чан не видел даже у своих врагов перед смертью.
Она не заметила его. Она просто рухнула на колени прямо в кровавую лужу, с силой прижимая к себе обмякшее, холодное тельце ребёнка.
— Нет... нет, нет! Пожалуйста, маленькая, очнись! — её голос сорвался на истошный, надрывный крик. — Не смей уходить! Слышишь?! Пожалуйста, вернись к нам!
Красотка прижимала голову девочки к своей груди, пачкая дорогой шелк своей одежды в крови и грязи, и рыдала так, словно из неё вырывали сердце. Она целовала её в холодный лоб, в разбитые губы, умоляя о чуде, которое было невозможно. В этом отчаянии было столько любви и защиты, что комната, только что бывшая местом жестокого насилия, вдруг наполнилась какой-то невыносимой, трагичной нежностью.
Чан стоял в стороне, засунув руки в карманы. Он молча наблюдал за этой сценой, и его взгляд снова переместился на лицо мертвой девочки. Теперь, глядя на то, как старшая девушка обнимает её, он окончательно понял: эта «шлюха» была ребенком. Совсем ребенком.
— Эй, — голос Чана прозвучал глухо, почти безэмоционально, но в нём больше не было прежней властности. — Сколько ей было лет?
Женщина вздрогнула и медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было страха перед мафиози — там была только жгучая, чистая ненависть. Она посмотрела на него так, словно он был самым мерзким существом во всей вселенной, и крепче прижала к себе бездыханное тело.
— Шестнадцать... — прошептала женщина, и этот голос, надломленный от рыданий, ударил по Чану сильнее, чем любой выстрел. — Ей было всего шестнадцать! Она была ребенком... чистым, невинным ребенком!
Она закричала это ему в лицо, и в этом крике была вся правда этого проклятого места. Среди всей этой грязи, фальши и разврата эта девочка была единственным светлым пятном, настоящим ангелом, который по ошибке попал в ад. Она не была «товаром», не была «шлюхой» — она была ребенком, которого заставили играть эту роль, которого сломали физически и морально, пока он не перестал дышать.
Чан стоял неподвижно. Цифра «шестнадцать» эхом застучала в его висках. Он привык убивать врагов, привык к жестокости мира мафии, но он никогда не считал себя тем, кто уничтожает детей. Он смотрел на её изломанное тело, на багровые синяки, которые он сам оставил на её коже, и вдруг осознал весь масштаб своего зверства.
Он не просто убил её. Он растерзал невинность. Он взял ту, кто не должна была даже знать о существовании таких мест, и превратил её жизнь в бесконечную пытку, закончившуюся в луже крови на дешевом ковре.
— Почему?! — женщина снова зарыдала, прижимая девочку к себе. — Почему ты сделал это?! За что?! Она же ничего тебе не сделала! Она просто хотела выжить!
Чан хотел что-то ответить. Его привычная маска холодности дала трещину. Он открыл рот, но слова застряли в горле. Впервые в жизни он не знал, что сказать, потому что на вопрос «почему» не было ответа, который мог бы оправдать то, что он только что совершил. Он смотрел на свои руки — руки лидера, защитника своей семьи — и видел на них кровь ребенка, которой больше никогда не будет семнадцать.
Чан стоял, словно вкопанный, под этим градом обвинений. Каждое слово женщины вонзалось в него острее ножа. Он смотрел на её искаженное горем лицо, на то, как она прижимает к себе бездыханное тело, и впервые за долгие годы его уверенность в своей правоте пошатнулась.
— Я... — начал он, но голос предательски дрогнул.
Он провел рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа. Влажный воздух комнаты давил на плечи, а запах крови и слез заполнял легкие, не давая дышать полной грудью. Чан перевел взгляд на свои руки — руки, которые час назад ломали ребра этого ребенка. Он вдруг отчетливо увидел, как они дрожат.
— Ты права, — выдохнул он тихо, почти шепотом. — Я зверь. Я не имею права называть себя человеком после того, что сделал.
Он сделал шаг назад, потом еще один, пока не уперся спиной в стену. Его взгляд метался между мертвой девочкой и рыдающей женщиной, и в этих глазах впервые за долгое время читалось что-то, похожее на боль.
— Я не знал... — начал он, но тут же осекся. — Хотя какая разница, знал я или нет? Я сделал это. Я сломал её. Я убил ребёнка.
Он медленно сполз по стене вниз, садясь прямо на пол, и уронил голову на руки. Его плечи слегка дрогнули — впервые за многие годы Бан Чан позволил себе показать слабость, осознав всю чудовищность содеянного.