Глава 4
Год спустя. Соре четырнадцать, ему восемнадцать.
Бабушка умерла весной.
Сора узнала об этом от отца – короткий звонок, сухие слова: «Бабушки больше нет. Похороны через два дня». Она положила трубку и долго сидела, глядя в стену. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. Она смотрела на них и думала: почему они всё ещё идут? Почему мир не остановился? Бабушки больше нет – как часы могут тикать, как солнце может светить, как люди могут ходить по улицам?
Она собрала вещи и поехала в Корею. Одна. Мать не смогла – работа. «Прости, Сора, я не могу всё бросить. Ты уже большая, справишься». Сора не спорила. Она привыкла, что мать всегда на работе. Она вообще ко многому привыкла.
Похороны были как в тумане. Она держалась весь день – стояла у могилы с каменным лицом, принимала соболезнования от соседей, помогала с поминальным столом. Кто-то говорил ей: «Ты сильная, девочка». Кто-то гладил по голове. Кто-то совал в руки деньги – «на помин души». Она кивала, благодарила, делала всё, что положено. Но сама была где-то далеко. В том месте, где ещё жила бабушка.
Она не плакала. Не могла. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, как ком, который не проглотить и не выплюнуть. Они душили её, но не проливались наружу.
Но когда всё закончилось и гости разошлись, она осталась одна в пустом бабушкином доме. Тишина обрушилась на неё, как лавина. Всё здесь напоминало о бабушке: её кресло-качалка у окна, её чайник на плите, её запах – смесь трав и старой бумаги, который до сих пор витал в воздухе. На столе лежали бабушкины очки. На подоконнике – засохший цветок, который она забыла полить.
Сора села на пол посреди комнаты и обхватила колени руками. Ей было четырнадцать. Она была совсем одна. Человек, который любил её больше всех на свете, ушёл навсегда.
Она не знала, сколько так просидела. Час? Два? Всю ночь? Время остановилось, потеряло смысл. За окном стемнело, потом начало светать. Она смотрела на бабушкину сливу в саду и думала: «Она говорила, что слива цветёт даже в снег. Но сейчас лето. Почему же мне так холодно?»
А потом она встала и пошла к нему.
Он был на веранде. Ждал. Сора не знала, откуда он узнал – может быть, увидел свет в бабушкином доме, может быть, просто чувствовал. Он сидел на деревянном полу, скрестив ноги, и смотрел на звёзды. Когда она подошла, он ничего не сказал. Просто открыл руки.
Она уткнулась лицом в его плечо и наконец разрыдалась.
Громко, навзрыд, как не позволяла себе ни при ком. Все слёзы, которые копились весь день, всю неделю, все годы после развода родителей, – всё вылилось в этот момент. Она плакала о бабушке, которая больше никогда не сварит ей суп. О матери, которая всегда на работе. Об отце, который забыл о её существовании. О себе – маленькой, одинокой, потерянной.
Его футболка промокла насквозь, но он не двигался. Гладил её по спине, по голове, бормотал что-то успокаивающее по-корейски. Слова она не разбирала – голос дрожал, звуки сливались, – но тон понимала: «Я здесь. Ты не одна. Всё будет хорошо». Он повторял это снова и снова, как молитву.
– Она умерла, – всхлипывала Сора. – Моя бабушка умерла. У меня больше никого нет.
– У тебя есть я, – сказал он.
Она подняла голову. Его лицо было совсем близко. Тёмные глаза смотрели на неё с той теплотой, которую он прятал от всех остальных. Он не плакал – он вообще редко плакал. Но в его глазах была такая боль, что у Соры перехватило дыхание. Он переживал за неё. По-настоящему.
– Ты уедешь, – прошептала она. – У тебя карьера. Турниры. Тебе нужно в Сеул. Ты не можешь...
– Я здесь, – перебил он. – Сейчас. Прямо сейчас я здесь. Остальное не важно.
– Но...
– Никаких «но». Я здесь. И я не уйду, пока ты не успокоишься.
Она снова уткнулась в его плечо. Они сидели на веранде, пока не стемнело. Он держал её, пока она не выплакала все слёзы. А когда слёзы кончились, он не убрал рук. Просто продолжал гладить её по спине, и от этого становилось чуть легче.
– Я завтра уезжаю, – сказала она наконец. Голос был хриплым, сорванным, чужим.
– Знаю.
– Я не знаю, когда вернусь. Может быть, никогда. Отец снова женился. Мать в Китае. Мне некуда будет приезжать.
Он долго молчал. Она слышала, как бьётся его сердце – ровно, сильно, успокаивающе.
– Я буду ждать, – сказал он наконец. – Если ты когда-нибудь вернёшься – я буду здесь.
– Ты не можешь ждать вечно.
– Могу. Я упрямый. Ты же знаешь.
Она слабо улыбнулась. Да, она знала. Он был самым упрямым человеком из всех, кого она встречала.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Он протянул ей мизинец. Она сцепила свой с его. Их руки дрожали – у неё от слёз, у него от чего-то другого.
Она уехала на следующее утро. Он стоял на веранде и смотрел ей вслед. Сора видела его в заднем стекле такси – высокую фигуру, которая становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла совсем.
Она уезжала, зная, что, возможно, никогда не вернётся.
Он оставался, зная, что, возможно, никогда её не увидит.
Но оба помнили: он обещал ждать.