Вместе до победы

Суворовское Военное училище.

В кабинете химии царила та особенная, почти осязаемая тишина, которая бывает только во время контрольных. Слышался лишь мерный скрип ручек о бумагу да приглушённое тиканье настенных часов. Виталий Петрович, погружённый в проверку тетрадей, казался частью этого застывшего пространства.

Тишину разрезал резкий, рваный шаг. Дверь распахнулась без стука, и в класс вошёл Василюк. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, будто он только что преодолел дистанцию в несколько километров.

— Виталий Петрович, извините, что прерываю... — он запнулся, выдыхая, стараясь вернуть себе подобающий офицеру вид. — Могу я забрать Макарова и Павлову с урока?

Химик медленно поднял голову. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по взволнованному офицеру, а затем замер на учениках. Яна почувствовала, как внутри всё похолодело. Она невольно повернулась к четвёртой парте, где замер Максим с ручкой в руках.

— Ну если требуется, — коротко бросил Виталий Петрович, едва заметно пожав плечами.

— Оба, к полковнику Ноздрёву, — приказал мужчина.

Ребята поднялись синхронно, как по команде. Яна лихорадочно прокручивала в памяти последние дни, пытаясь найти зацепку, причину этого внезапного вызова, но в голове был лишь белый шум.

У кабинета полковника они застали его в движении. Ноздрёв нервно мерил коридор шагами, словно запертый в клетке хищник.

— Товарищ полковник, вице-сержант Макаров и суворовец Павлова... — начал Максим, стараясь выровнять дыхание.

— Отставить, — отрезал он. — Ну идёмте.

Он поправил фуражку, и этот жест, обычно такой уверенный, сейчас казался каким-то суетливым. Дверь кабинета открылась с натужным скрипом, приглашая их в пространство, которое внезапно стало враждебным.

— Ну проходите, суворовцы, — бросил полковник, закрывая за ними дверь.

Яна замерла на пороге. Воздух в кабинете вдруг стал густым и вязким. За столом, в окружении офицерской строгости, сидели те, кого она меньше всего ожидала увидеть. Анна Александровна — её мать и Лариса Сергеевна — мать Максима.

— Ну здравствуй, сынок. Здравствуй, Яночка, — Лариса улыбалась. Эта улыбка была слишком спокойной, слишком светлой — она смотрелась здесь, в суровых стенах училища, как фальшивая нота в оркестре. Словно не жизнь их детей перевернули, отправив их на три года в изоляцию, а не просто зашли на чашку чая.

— Здравствуй, мама, — голос Максима прозвучал глухо, почти безжизненно.

Яна чувствовала, как от Максима исходит волна напряжения — почти физическое давление. Под рёбрами заныло, и эта тупая, изматывающая обида, копившаяся месяцами, рвалась наружу. Как они могли? Как могли появиться здесь, с этими мягкими улыбками, после всего, что произошло?

— Доченька... — Анна Александровна поднялась, её голос дрогнул. — Как ты вытянулась.

Яна не шелохнулась. Она выстроилась в струну, превратившись в подобие статуи.

— Зачем ты пришла? — вдруг вырвалось не как вопрос, а как обвинение.

— Яна, дочка, я понимаю, ты решила, что мы тебя бросили, но это не так!.. — женщина сделала шаг навстречу.

— Да нет. Так оно и есть, — слова Павловой хлестнули, как удар бича. Она посмотрела на полковника, чьё лицо сменилось. — Товарищ полковник, разрешите идти?

— Павлова, к тебе вообще-то мать пришла, — Ноздрёв нахмурился, пытаясь вернуть контроль над ситуацией,

— А мне не о чём с ней разговаривать, — отрезала она, и в её глазах блеснул холодный лёд. — Разрешите идти?

— Нет, Павлова, ты успокойся, присядь, — полковник попытался включить привычный командный тон, но в кабинете он прозвучал неубедительно.

— Нет, я пожалуй пойду, у меня химия, — Яна резко развернулась. — И да, можешь папе передать, что через посредственников я с ним говорить не буду.

Она бросила этот взгляд на мать — короткий, пронзительный, и вышла, с силой хлопнув дверью. Звук эхом разнёсся по коридору. Максим проводил её взглядом, полным немой горечи. Он единственный знал: за этой броней из ярости и колючих слов прячется та самая мягкая Яна, которую так легко было ранить, если знать, куда бить.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Анна Александровна судорожно прикрыла рот ладонью. Лариса лишь молча сжала её плечо, пытаясь разделить общую тяжесть момента.

Яна шла по пустому коридору, и звук её шагов казался ей слишком громким. Кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони. Внезапно взгляд зацепился за табличку: «Романова С.К.».

Она остановилась. Секунда, две... Глубокий выдох. Яна постучала.

— Войдите, — глухо послышалось за дверью.

Она вошла осторожно, словно ступала на тонкий лёд.

— Здравствуйте, Софья Константиновна... — прошептала она, едва узнавая собственный голос.

Романова подняла глаза от документов. Её брови взлетели вверх.

— Оу... Яна? Сейчас же вроде уроки идут? Нет?

— Идут, — Яна сглотнула ком в горле. — Просто вы сказали, что я могу к вам обращаться... Ну если вы не заняты конечно...

— Ну проходи конечно, — Романова отложила бумаги, всем своим видом показывая, что сейчас для неё нет ничего важнее этого визита. — Присаживайся. Чаю может?

— Нет, спасибо... — Яна опустилась на стул, чувствуя, как ватные ноги отказываются её слушаться.

— Ты выглядишь так, будто только что вышла с поля боя, Яна, — негромко произнесла Романова, не пытаясь притворяться, что не понимает причины визита. — И я сейчас не про химию.

Яна вцепилась пальцами в края стула. Её взгляд был устремлён в одну точку на полированном столе.

— Мне просто нужно было... — голос дрогнул, но она тут же взяла его под контроль. — Мне нужно было место, где не нужно делать вид, что всё нормально.

— И здесь, я надеюсь, не нужно будет делать вид? — Софья чуть подалась вперёд. — Слушай, я не буду спрашивать «что случилось». Я и так вижу. Но я хочу, чтобы ты знала: здесь тебе не нужно защищаться.

Яна подняла глаза. В них блеснула влага, которую она отчаянно пыталась сдержать.

— Они пришли, Софья Константиновна. Просто так. С улыбками. Как будто не бросили меня... как будто того, что они просто исчезли, оставив меня одну, — Яна сглотнула ком в горле. — Они пришли просить прощения, но они даже не понимают, за что. Они думают, что если они вошли в этот кабинет, то всё сразу станет «как раньше». Но «как раньше» больше нет.

— Ты злишься, — констатировала Романова. Это не был вопрос.

— Я ненавижу их, — выдохнула Яна, и это слово прозвучало почти как признание в болезни. — Я ненавижу то, как они смотрят на меня. Как на маленькую девочку, которую можно напугать или утешить. Но я не маленькая. Я здесь. Я сама справляюсь.

— Злость — это хороший щит, Яна. Он помогает выжить, когда мир рушится, — голос Романовой был ровным и спокойным как скала. — Но щит очень тяжелый. Если ты будешь носить его постоянно, у тебя не останется сил ни на учёбу, ни на то, чтобы просто дышать.

Яна резко отвернулась к окну.

— Максим... он смотрел на меня так, будто жалеет. Ненавижу. Я не хочу, чтобы меня жалели. Ни он, ни полковник, ни они.

— Жалость и сочувствие разные вещи, — отрезала Софья Константиновна. — Твои родители совершили ошибку. Огромную. Но твоя задача сейчас не наказать их своей ненавистью, а построить свою жизнь так, чтобы их поступки не имели над тобой власти. Ты здесь, в училище. Это твой путь. И пока ты здесь, ты под защитой правил и дисциплины.

Яна молчала. Напряжение в плечах начало понемногу спадать, сменяясь изнуряющей усталостью.

— Можно я просто посижу здесь? — тихо спросила она. — Пожалуйста. Пока не начнется следующий урок.

Софья Константиновна кивнула и снова взяла ручку, давая девочке то, в чем она нуждалась больше всего. Право на молчаливое присутствие без необходимости что-то объяснять или оправдывать.

— Сиди. Я займусь отчетами. Если что-то понадобится просто скажи.

Яна откинулась на спинку стула. Впервые за этот день она позволила себе закрыть глаза, чувствуя, как внутри, под слоями ледяной ярости, начинает пульсировать тупая, но уже не такая острая, боль.

Столовая.

Здесь жизнь кипела по своим, незыблемым законам. Гул голосов, звон алюминиевых ложек о края мисок, пар, поднимающийся над тарелками с горячим супом, и яркие пятна солнца, пробивающиеся сквозь окна.

— Я после строевой еле живой, есть ужасно хочется, — вздохнул Перепечко, с жадностью выхватывая кусок хлеба из деревянной хлебницы.

— Тебе лишь бы поесть, — хмыкнул Синицын, сосредоточенно помешивая ложкой суп в тарелке.

— Макар, а вы где были-то на химии? — подал голос Сухой, подозрительно прищурившись.

— У Ноздрева, — коротко бросил Максим. Его голос был сухим, он старался не выказывать того внутреннего хаоса, который еще недавно бушевал в кабинете полковника.

— А что случилось-то? — подхватил Леваков. — Что вы делали там?

— Чай пили, — бросила Яна, не поднимая глаз от тарелки. Она механически ковырялась в еде, стараясь не вступать в разговор.

— Очень смешно, — фыркнул Андрей.

— Не, ребят, ну правда, — вдруг подняла взгляд Павлова. Её глаза всё еще хранили отблеск того льда, что был в кабинете. — Что можно делать у полковника? Выговор получали.

— А, ну это в вашем духе, — хмыкнул Сухой.

— Сухой, а где Трофим? — пробормотал Стёпа, набивая рот.

— Да бегает где-то, — пожал плечами Илья. — Сразу после строевой куда-то смылся.

— Так, Сухомлин, Перепечко, — над столом внезапно возник строгий, как приговор, голос Контемирова. Прапорщик, с идеально прямой спиной и заведенными за спину руками, навис над ребятами тенью. — Я смотрю вы не голодные.

Парни вскочили на ноги.

— Товарищ прапорщик, голодные, — натянуто, как струна, доложил Сухой.

— Правда? — парировал мужчина. — Тогда рты закрыли и ешьте.

— А как же нам с закрытыми ртами есть? — не удержался Стёпа, неловко моргнув.

Яна досадно и устало провела ладонью по лицу.

— Печка, руками, как ещё, — буркнула она.

В этот момент к столу, запыхавшись и едва не спотыкаясь, подлетел Трофимов. Заметив Контемирова, он тут же вытянулся во фрунт.

— Трофимов, — сразу заметил его Философ. — Почему опаздываешь? Твои товарищи уже почти доели, а ты только пришёл. Ты знаешь во сколько начинается полдник?

— Виноват, товарищ прапорщик! — прочеканил Трофимов. — Разрешите присоединиться к полднику?

— Разрешаю, — Иван Адамыч покачал головой, и в этом жесте сквозило не раздражение, а привычное снисхождение. Он развернулся и скрылся в толпе.

Саша тяжело опустился на свободное место и, не глядя ни на кого, взял ложку. Жизнь в училище продолжалась.

— Трофим, ты где был? — коротко хмыкнул Макаров.

— А что скучно без меня? — Саша самодовольно растянул губы в улыбке.

— Не то слово, — фыркнула Яна, даже не взглянув на него. — Ждём, когда же ты соизволишь уделить нам хотя бы минуту своего драгоценного времени и снизойти с небес к простым смертным.

— Считай спустился, — отозвался Саша. Он ловко выудил из кармана брюк плитку «Алёнки» и, прежде чем Яна успела возмутиться, положил её перед ней на стол. — А если будешь чаще улыбаться, так уж и быть, заберу тебя с собой.

Павлова на мгновение замерла. Она смотрела на яркую обертку шоколада так, словно это был не десерт, а какой-то странный, невозможный артефакт из другого мира.

— Трофим, так ты в буфете стоял столько времени, что ли? — Сухомлин скептически вскинул бровь.

— Ну да.

— Чё за дешёвые подкаты, — Максим, сидевший рядом, выпрямился, и в его голосе прозвучало неприкрытое раздражение.

— Почему дешёвые? — насупился Трофимов. — Да и не подкаты это.

— Спасибо, — коротко бросила Яна, наконец придвинув плитку к себе. Голос её звучал глухо, но в этом «спасибо» было больше искренности, чем во всех словах за сегодняшний день.

***

— Трофим, подожди, — Максим перехватил парня у самого выхода из столовой и отвёл в сторону, подальше от лишних ушей.

— Что такое, Макар? — Саша прислонился плечом к холодной стене коридора, сохраняя вид расслабленного бездельника.

— Я гляжу ты времени не теряешь, — Макаров заговорил твердо, но в уголках его губ затаилась едва заметная, горькая усмешка. — Что, новую «жертву» в свой список нашёл?

— Макс, да ты чё...

— А не чё! — отрезал он, и его голос стал опасно низким. — Ты что удумал-то, а? Решил Яне голову заморочить?

— Да никому я не собирался голову морочить, успокойся, — Саша отмахнулся, но взгляд его стал серьезнее. — Может мне Яна правда нравится? А то ты тут уже включил «показательного брата».

Макаров тяжело вздохнул.

— Вот ей сейчас явно не до отношений, — буркнул он. — Сам же видишь, что с ней твориться.

— Ну и что? Я ж на неё не вешаюсь. Просто симпатизирую...

— Симпатизируй, но не дай бог, Сань, не дай бог, я узнаю, что она плачет из-за тебя, понятно?

Казарма. 8:45.

После изматывающей строевой суворовцы ввалились в казарму. Ноги казались налитыми свинцом, а в голове гудело. Впереди маячил русский язык, но мысли были далеки от грамматики.

Яна рылась в своей тумбочке, отчаянно пытаясь нащупать тетрадь, как вдруг пальцы наткнулись на что-то твердое и гладкое. Она вытянула небольшой листок картона. Брови невольно поползли вверх. С одной стороны открытки был изображен безмятежный берег реки, залитый мягким светом, а на обороте — аккуратный, чуть размашистый почерк.

Павлова опустилась на край кровати, вчитываясь в строки.

«Пусть вокруг шум, устав и наряд,
И все на тебя косо смотрят подряд.
Ты не ломайся, не уходи в тень,
В самый тяжелый и серый твой день.

Просто запомни: когда станет вдруг тяжело, Я рядом стою.
И мне всё равно,
Что там шепчут и кто там не прав —
Я за тебя, Яна, всегда буду прав.»

— Ян, ты чего задумалась? — голос Андрея вырвал её из оцепенения.

— Слушай, Лёв, а у нас никто в тумбочке не лазил? — Яна подняла взгляд с открытки на парня.

— Да нет. Вроде не принято так, — Андрей хмыкнув, повел плечами. — А что? Пропало что-то?

— Мне стихи кто-то навоял, кажется, — задумчиво произнесла она, вновь возвращаясь к тексту. Слова обволакивали её, даря странное, почти забытое чувство защищенности.

— Дай-ка, — Леваков бесцеремонно забрал карточку. Он пробежал глазами по строчкам, нахмурившись. — Знакомый почерк, вспомнить бы ещё чей. У тебя какие предположения?

— Я даже не знаю... — вздохнула Яна.

— Ладно, не кисни. Разберёмся. Пошли, а то Палочка нам за опоздание голову открутит.

***

— Ян, тебя там на КПП просят, — догнал её в коридоре Синицын.

— Кто? — насупилась Яна.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Ну ты иди, а то звонок скоро, не опаздывай.

— Постараюсь, — кивнула Павлова.

Яна быстро дошла до поста. Труханов, дежуривший на КПП, даже не поднял головы, продолжая что-то записывать.

— Павлова, чего долго так? — буркнул он. — Давай быстрее, тебя там ждут.

— А кто ждёт? — переступила с ноги на ногу девушка.

— Однофамилец твой, — кинул он.

— В смысле?

— Отец в смысле.

Яна почувствовала, как челюсти невольно сжались. Какая ирония. Ей не давали ни секунды покоя: то они исчезали, то внезапно материализовались здесь, в её единственном убежище.

— Скажи, чтоб не ждал, — сухо, но твёрдо произнесла она.

— Эй, не-не, — остановил парень. — Мне проблемы с законом не нужны, иди давай.

— А за шоколадку, м? — Яна сложила руки на столешнице, устроив сверху подбородок.

— Иди давай! — шикнул дежурный, явно не желая связываться.

Яна отпрянула от столешницы. Тяжело выдохнув, она толкнула дверь и вошла в зал ожидания.

Там, в одном из кресел, сидел Виктор Николаевич. Идеальный. Белоснежная рубашка, безупречный чёрный костюм, зеркальный блеск лакированных туфель. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала о финансовой стабильности, и этот лоск в стенах училища казался чем-то чужеродным, почти оскорбительным. Идеальная картинка мозолила глаза.

Заметив дочь, мужчина поднялся. Движения его были выверенными, спокойными.

Увидев дочь мужчина поднялся.

— Яна, — произнес он. Голос был ровным, лишенным какой-либо теплоты или вины, словно он приветствовал делового партнера, а не собственную дочь. — Здравствуй.

— Здрасте, — кинула Яна. — Чем могу быть полезна?

— Не хами, — твёрдо приказал Павлов. — Присядь.

Яна коротко хмыкнула, но спорить не стала — это было бесполезно, как пытаться спорить со скалой. Мужчина сел рядом, сохраняя ту же безупречную осанку. Между ними осталось ещё одно кресло, в котором зияла пустота — место, которое казалось шире целого океана.

— Скажи, чего ты добиваешься? — голос Виктора Николаевича был ровным, как гладь замерзшего озера.

— Абсолютно ничего, — язвительно отозвалась Яна, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Добиваться мне больше нечего. Вы ведь так старательно разрушили всё, во что я верила.

— Прекрати хамить, — отрезал он, и в этом коротком слове проскользнула сталь. — Почему ты не захотела разговаривать с матерью?

— А ты где был целую неделю, — она вскинула голову, и в её глазах блеснул холодный скептицизм. — Если, конечно, это не секрет государственной важности.

— Я был в командировке. Приехал только вчера, — произнёс он чеканно, словно зачитывал протокол.

— Странно, что ты вспомнил о наличии дочери, — Яна выдавила из себя подобие улыбки, но губы её едва заметно дрогнули. — Или Пётр Иванович напомнил?

— При чём здесь Пётр Иванович? — голос отца стал жестким, опасным. — Ты моя дочь, я всегда думаю о тебе.

— Тогда почему ты бросил меня? — её голос сорвался на едва слышный, но пронзительный шепот. — Оставил здесь одну, как какую-то сироту при живом отце?

— Довольно, — он резко взмахнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Никто тебя не бросал. Это было необходимо. Ты вырастешь — поймёшь.

— Да нет, пап, — Яна посмотрела на него с внезапной, пугающей ясностью в глазах. — Я уже выросла. Просто очень жаль, что ты этого так и не заметил.

Она не стала ждать его реакции. Поднявшись с кресла, она почувствовала, как внутри всё выжжено дотла.

— Не приходи больше сюда, не желаю видеть ни тебя, ни Макарова старшего. Вы друг друга стоите.

И она ушла, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине его тяжелый, непроницаемый взгляд.

***

Прошло три дня. Суббота ворвалась в будни суворовцев долгожданной свободой. Яна приложила немало усилий, чтобы вытянуть учебу на максимум — ей позарез нужно было увольнение. Даже Василюк, обычно строгий, не скрывал одобрения.

Но за этой внешней победой скрывалась странная, щекочущая тревога. Каждое утро, заглядывая в тумбочку, она находила там новую открытку. По одной в день. Пейзажи, стихи, слова, которые проникали под кожу, заставляя сердце биться чуть быстрее. Кто этот таинственный аноним? Кто знает о её боли и умеет подобрать слова, которые лечат лучше лекарств?

Все суворовцы собрались на крыльце. Воздух был пропитан предвкушением свободы.

— Ну что, народ, кто куда? — спросила Яна, стараясь придать голосу обычную бодрость.

— Мы в компы рубиться, пойдёшь с нами? — предложил Сухой.

— Можно, — она мягко улыбнулась. — Только мне домой нужно забежать. Ну я вас догоню тогда?

— Может мне с тобой пойти? — Максим подошел ближе. Внешне он был невозмутим, но Яна видела, как напряжены его плечи. В его глазах читалось беспокойство, которое он тщетно пытался скрыть за маской спокойствия.

— Да ладно тебе, — Яна старалась держать улыбка. Она понимала беспокойство Максима, но не хотела больше быть жертвой. — Я ж не потеряюсь. Я быстро.

Она двинулась вперед, не дожидаясь ответа. Парни проводили её долгим, задумчивым взглядом.

— Трофим, а ты то пойдёшь? Или у тебя тоже дела? — фыркнул Сухой.

— Мне тоже до дома нужно, а потом я к вам, — бросил Трофимов, но его взгляд уже был прикован к удаляющейся фигуре Яны. — Встретимся, пацаны!

— Нормально, — недовольно хмыкнул Илья. — Пошлите, пацаны.

Яна шла по тротуару, погруженная в свои мысли, когда чьи-то быстрые шаги нарушили тишину.

— Яна Викторовна, разрешите составить вам компанию, — Саша возник рядом так внезапно, будто материализовался из воздуха. Это не было вопросом.

— Зачем? — скептически вскинула брови она.

— Чтобы спасти вас от экзистенциального кризиса и скрасить настроение, — он ничуть не смутился. — Хочешь поспорим?

— В смысле «поспорим»? — вскинула бровь Яна. — О чём?

— Да например... — Саша на мгновение задумался, подбирая слова. — Кто точнее угадает время. Не глядя на часы. На желание.

— Что за глупость? — хмыкнула девушка.

— Слабо?

— А ты меня на «слабо» не бери, — Яна резко остановилась посреди дороги, заставив его затормозить. — На три желания и спорим.

Саша расплылся в азартной ухмылке и протянул ладонь.

— Идет.

Яна с силой хлопнула своей ладонью по его.

— Только ты первый.

— Я привык дам вперёд пропускать.

— А я привыкла старших вперёд пропускать. Время давай называй.

— Ладно-ладно, — с улыбкой буркнул Трофимов. — Ну, пусть будет... 14:35.

— 14:23, — отрезала Яна, даже не сомневаясь.

— Точно? — скептически вскинул бровь Трофимов. — Могу дать второй шанс.

— Для себя оставь, — хмыкнула Яна. — Смотри давай.

Саша усмехнулся, а после слегка задрал рукав кителя, оголяя наручные часы. 14:29.

— С тебя три желания, — победно объявила Яна. Она весело хлопнула его по предплечью и, не оборачиваясь, зашагала дальше, чувствуя, как тяжесть последних дней начинает таять.

— Э!.. Дай отыграться! Ян! — крикнул он ей вдогонку, изумлённо моргая.

— Азартные игры — это плохо, — донесся её звонкий голос.

— Очень плохо, согласен, — кивнул он. — Особенно когда ты в них выигрываешь.

— Так, а вот и моё первое желание, — Яна остановилась у небольшого ларька с мороженым, на который указывал её взгляд. — С тебя мороженное.

— Я думал будет что-нибудь поинтереснее, — фыркнул Саша.

— Audi A6.

— Какое мороженное?

— Фисташковое.

Саша подошёл к ларьку с мороженным и спустя какое-то время он вернулся с пачкой мороженного в руках.

— Держи.

— Спасибо, — кивнула Яна и, едва разрывая упаковку, улыбнулась краешком губ.

— А спасибо в карман-то не положиться, — проговорил Трофимов с хитрым прищуром, как будто открыл новый способ измерять благодарность.

Брови у Яны подпрыгнули. Но она не растерялась: сложила пальцы в знакомую «фигу» и втолкнула её в карман его кителя.

— Смотри, положилось, — ахнула Яна с сарказмом.

— Очень смешно, — скептически ответил он.

— Ну так смейся, — хмыкнула девушка.

Продолжение следует...
Рада комментариям, звёздочкам.
Тгк:Lummpp