Пролог
Скука накрывала меня, густая и вязкая, почти осязаемая — будто я лежала не на мягком диване, а в плотном, неподвижном воздухе, который не давал сделать глубокий вдох. Лениво листала ленту в телефоне, и с каждой новой картинкой, с каждым пустым постом внутри росло это противное, зудящее чувство: будто я медленно схожу с ума от собственной пустоты.
Вчера пришло приглашение на открытие нового модного бутика. Ещё совсем недавно я начинала собираться на такие мероприятия раньше, чем дочитывала само приглашение: выбирала наряд, продумывала детали, ловила предвкушение, как сладкий, но короткий импульс. Но сегодня я отказалась. Без раздумий, без долгих объяснений даже самой себе.
Почему? Ответ лежал на поверхности, простой и оттого ещё более раздражающий. Мне всё это просто надоело. Надоели вспышки камер, которые выхватывают из темноты не лицо, а маску. Надоели одинаковые, выхолощенные разговоры, где каждое слово заранее известно. Надоели знакомые пафосные лица, одни и те же темы, пережёванные столько раз, что от них остался только привкус пыли. И больше всего мне надоело притворяться, что всё это вызывает восторг.
Я перевернулась на спину и уставилась в потолок, в его равнодушную белизну, в мелкие, едва заметные трещины, будто кто-то когда-то пытался его починить, но не довёл дело до конца.
Может, улететь к морю? Перед глазами сразу возникли белоснежные пляжи, ослепительное солнце, лазурное море — всё такое идеальное, будто с открытки, которую ты видел уже сотню раз. Но едва образ сложился, я поморщилась. Скучно.
Может, в Токио? Нет, я была там месяц назад. В Париж? Три месяца назад. В Милан? Полгода назад. Кажется, я объездила столько мест, что перестала различать разницу между ними. Города сливались в один бесконечный маршрут: аэропорты, такси, номера отелей, рестораны, снова аэропорты. Хотя, возможно, где-то ещё оставалась страна, в которой я не была. Но мысль об этом не вызывала ни радости, ни предвкушения — только усталое «ну ладно, ещё один город».
Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран и, тяжело вздохнув, приняла вызов. Звонил папа.
— Слушаю, — произнесла я, разглядывая свой маникюр, идеально ровный, холодный оттенок, который когда-то казался мне верхом элегантности. Сейчас он выглядел просто... ровным. И бессмысленным.
В голове уже сложилась привычная картина: отец сидит в своём кабинете, сжимает переносицу, старается не сорваться. Я даже чувствовала это напряжение сквозь трубку — оно пробивалось сквозь слова, как сквозняк через неплотно закрытую дверь.
— Мери, — его голос прозвучал без приветствия, сразу в лоб, как он всегда делал, когда считал, что время для вежливости уже прошло. — Ты долго собираешься валяться без дела?
Я усмехнулась. Даже по телефону чувствовалось его раздражение — оно было почти осязаемым, тяжёлым, как старый плед, которым меня пытались укутать против воли.
— Вообще-то на выходных я иду на вечеринку к Глории. Считается за занятие?
В трубке повисла тяжёлая пауза — та самая, после которой обычно начинался настоящий разговор. Не про вечеринки, не про планы, а про «твою жизнь».
— Тебе двадцать шесть лет.
— Спасибо, что напомнил, папочка, — протянула я, стараясь вложить в интонацию лёгкость, которая должна была всё сгладить, сделать спор несерьёзным.
— И что ты имеешь за эти двадцать шесть лет?
— Винтажную коллекцию сумок, — ответила я, и в этом ответе прозвучала не гордость, а какая-то горькая шутка, понятная только мне.
— Мери, — раздражённо проговорил отец.
— Ладно, ещё прекрасное чувство стиля.
— В твоём возрасте у меня уже был бизнес.
Я приподняла брови, хотя он этого не видел.
— Бизнес? Ты про маленькую лавку с сувенирами?
Удар попал прямо в цель. Я поняла это сразу — отец замолчал. Тишина на том конце провода была громче любого крика.
Если быть честной, он действительно заслуживал уважения. Всё, что у нас было, он построил сам. Без связей, без богатых родителей. В отличие от меня. Но признавать это вслух я не хотела. Признание означало бы, что я должна что-то с этим делать, а я не была готова.
— Ты эгоистка, — наконец произнёс он. — И я думаю, что твоя мать не хотела бы видеть тебя такой.
Улыбка мгновенно исчезла с моего лица. Упоминание мамы до сих пор действовало безотказно, как удар по самому уязвимому месту. Прошло уже шесть лет с тех пор, как она умерла, но боль никуда не исчезла. Иногда я ловила себя на мысли, что хочу позвонить ей, рассказать какую-нибудь глупость, что-то совсем незначительное, и услышать в ответ её смех. Но звонить было некому.
— Один — один, — хрипло произнесла я и включила громкую связь.
Подошла к зеркалу и машинально провела руками по волосам. Когда-то я их ненавидела: слишком прямые, длинные, абсолютно не умеющие держать укладку. Помню, как в детстве уговаривала маму разрешить мне отстричь их, а она только смеялась и говорила, что однажды я скажу ей спасибо за то, что не сделала этого. Теперь я действительно хотела её поблагодарить. Потому что мои волосы были точь‑в‑точь как у неё. И отрезать их означало потерять ещё одну маленькую частицу мамы.
— Я не хотел тебя задеть, — вдруг спокойно сказал отец. — Но другого выбора у меня нет.
Ну ничего себе.
Я открыла шкаф и начала выбирать платье на вечер. Судя по тону отца, сейчас последует очередное наказание. Интересно, что он сделает на этот раз. Заберёт машину? Карту? Запретит пользоваться личным водителем? Как‑нибудь переживу. Главное — сделать жалостливый голос, и через пару дней всё вернётся обратно. Эта схема безотказно работала последние пять лет.
— Пока ты не научишься зарабатывать сама, я заберу у тебя всё.
— Что именно? — спросила я, доставая белое платье и прикладывая его к себе. Оно было невероятно красивым, элегантным, таким, в котором ты чувствуешь себя кем-то важным.
— Всё.
Я замерла.
— Машину.
Отпустила платье, и оно мягко скользнуло на кровать.
— Банковские карты.
Медленно нахмурилась, чувствуя, как внутри начинает расползаться холод.
— Дом.
Сердце будто покрылось ледяной коркой.
— Украшения, одежду. Всё!
Теперь я уже смотрела на телефон, как на что-то чуждое, как на предмет, который только что изменил правила игры.
— Чего?
— Я снял тебе студию в Боулдере. Билет придёт на твою почту через несколько минут. Самолёт сегодня в шесть вечера.
Несколько минут я просто молчала, пытаясь осмыслить услышанное. Потом рассмеялась. Громко, немного истерично, как смеются, когда не знают, что ещё можно сделать.
— Нет, серьёзно, что ты заберёшь на этот раз?
— Я серьёзно.
Улыбка медленно сползла с моего лица, как краска, смытая дождём.
— Пап...
— Мери, послушай меня внимательно.
Его голос стал жёстким. Таким я слышала его крайне редко — только тогда, когда он принимал решения, которые не обсуждались.
— Я предупредил всех сотрудников клуба. Никто не будет тебе помогать, не даст денег, не решит твои проблемы.
Внутри всё неприятно похолодело, как будто кто-то распахнул окно в морозную ночь.
— Ты не сможешь так поступить, — прошептала я.
— Могу.
— Но ведь это просто смешно, — мне хотелось кричать, но я сдерживала себя, цепляясь за остатки привычной бравады.
— Смешно было последние пять лет.
Мои пальцы сильнее сжали телефон, так, что костяшки побелели.
— Ты отправляешь меня в какой-то Богом забытый город только потому, что тебе не нравится моя жизнь?
— Нет, Мери, — в трубке повисла небольшая пауза, и в этой паузе было что-то окончательное. — Я отправляю тебя туда, потому что однажды меня не станет. И тогда не будет никого, кто будет платить по твоим счетам.
На этот раз я не нашла, что ответить. Слова будто рассыпались, не успев сложиться во фразу.
— Найди наконец-то своё дело, найди саму себя. Докажи мне, что способна на что-то большее.
Я молчала.
— В четыре часа за тобой приедет водитель.
— А если я не выйду?
— Поедешь.
— Но ты не можешь...
— Поедешь, Мери, — в его голосе слышалось столько спокойной уверенности, что впервые за несколько лет мне стало по-настоящему тревожно. Это был не гнев, не раздражение, а решение, принятое давно и окончательно.
— До встречи.
Связь оборвалась. Я продолжала смотреть на экран ещё несколько минут, будто ждала, что он снова загорится, что отец позвонит и скажет: «Шучу, возвращайся к своей жизни». Но экран оставался тёмным.
Потом перевела взгляд на огромное зеркало. На дорогую одежду, аккуратно развешанную в шкафу. На украшения, лежащие в шкатулках, как маленькие символы прежней жизни. На свою уютную, привычную комнату. И впервые в жизни почувствовала, как эта жизнь рушится — не с грохотом, не с криками, а тихо, почти незаметно, как осыпается песок сквозь пальцы.