Глава 69.
Бумажная рыбка:
[А-а-а-а-а-а-а]
Бумажная рыбка:
[Помогите, у-у-у-у-у]
Бумажная рыбка:
[Ты знаешь, что такое пожар в старом доме и цветение саговника *(вспышка сильных чувств в зрелом возрасте/ что-то крайне редкое и удивительное)? Это слишком страшно!!!]
Бумажная рыбка:
[Я в этой жизни больше никогда не хочу слышать это слово "жена", дайте мне умереть.]
Бумажная рыбка:
[Сейчас я - жареная рыба. Причем полной прожарки.]
Сяо Се Чуть Погодя:
[Что случилось?]
Надпись "собеседник печатает" в окне чата появлялась пять или шесть раз, и столько же раз исчезала. После того, как это повторялось снова и снова в течение трех минут, Линь Чжиюй с сердцем, спокойным, как стоячая вода, ответил:
[Ничего. Режиссер Лин уже забронировал для нас отель? Можно мне прямо сейчас присоединиться к съемочной группе? Прямо сейчас, немедленно, сию же секунду, я хочу сбежать из этого города!]
Сяо Се Чуть Погодя:
[Почему вдруг такая спешка?]
Сяо Се Чуть Погодя:
[Ты увидел комментарии в Weibo? Подумаешь, назвали женой, нас всех так называли, это пустяки. Правда, сегодня кто-то еще ворвался на трансляцию к А-Яню и спросил его, не мог бы он добавить тебе несколько сцен в «Долгой ночи», желательно в таком же наряде, как у Кошмара.]
Линь Чжиюй снова бросил взгляд на экран телефона и обнаружил, что в диалоге с Се Цзинъяо опять всплыло слово "жена", отчего он почувствовал, что сейчас просто взорвется.
Бумажная рыбка:
[Нет-нет-нет, просто внезапно почувствовал, как желание работать бьет через край, мне нужно как можно скорее погрузиться в работу [Мое психическое расстройство готово вспыхнуть в любую секунду.jpg]]
Сяо Се Чуть Погодя:
[А я вот уже на месте, команда реквизиторов еще расставляет декорации, если хочешь приехать, то почему бы и нет, мы можем заранее прогнать сцену.]
Линь Чжиюй, услышав это, тотчас же с облегчением выдохнул, и в тот же вечер собрал багаж и сбежал.
Конечно, перед выходом он не забыл отправить Му Суйю сообщение:
[Спасибо, господин Му, торт был очень вкусным, но съемочная группа внезапно сообщила мне, что нужно присоединиться к ним раньше, поэтому мне нужно срочно ехать, Вы не пейте слишком много алкоголя, будьте осторожны, возвращаясь вечером домой.]
Му Суй спустя короткое время ответил ему:
[Хорошо.]
......
Линь Чжиюй пролежал в отеле несколько дней, едва открыв глаза, он сразу же зубрил текст, в перерывах он также несколько раз сопровождал Се Цзинъяо и Лин Чжаояня на съемочную площадку для осмотра, и, наконец, на восьмой день дождался церемонии начала съемок.
Холодный воздух окутывал площадь «Академии Цзися», в воздухе, казалось, застыл слой изморози.
Линь Чжиюйя подняли рано утром, в полудреме ему сделали макияж и укладку, и когда он прибыл на место, он даже еще не до конца проснулся. Он знал только, что холодный ветер дует со всех сторон, тяжелая ватная куртка совершенно не могла от него защитить, он втянул шею и дрожал без остановки.
Он не участвовал в церемонии начала съемок «Синей птицы», не знал конкретного порядка действий, и весь процесс методично следовал за Се Цзинъяо. Во время подношения благовоний он чуть не споткнулся о ковер, едва не рассыпав пепел по всем рукам.
Лишь когда в ушах раздался треск петард, Линь Чжиюй, наконец, окончательно пришел в себя.
Первой снимаемой сценой была совместная сцена Янь Синцзи и Сюй Цинчжо, и это также была
самая важная сцена в первой части фильма «Взаперти в одиноком городе» - дискуссия в академии.
Эта сцена также была первым столкновением идеализма Янь Синцзи и реализма Сюй Цинчжо, где уже проявлялись первые признаки того, что в будущем их пути разойдутся.
Персонал на площадке методично проводил предсъемочную подготовку, Линь Чжиюй и Се Цзинъяо один раз отрепетировали перемещения в соответствии с отмеченными точками на площадке.
По сюжету сценария, дружба между Сюй Цинчжо и Янь Синцзи полностью зависела от инициативы последнего, в голове молодого господина, живущего в роскоши, вероятно, не было слова «чувство меры», после того как он в первый раз пришел на помощь, он «властно» вторгся в жизнь Сюй Цинчжо, и так же «властно» захотел с ним подружиться, и даже самовольно представил его своему учителю.
Но также опираясь на покровительство Янь Синцзи, Сюй Цинчжо из объекта, над которым раньше издевались и насмехались сыновья из знатных семей, превратился в игнорируемого ими невидимку.
Янь Синцзи был палящим солнцем, но Сюй Цинчжо не был ясной луной, он был дикой травой, выросшей в темном болоте, не выносящей света, но способной упорно расти при малейшем появлении росы и дождя.
Лин Чжаоянь расхлябанно сидел за монитором, но его персиковые глаза были слишком сосредоточены.
После того как персонал занял свои места, он решительно произнес:
- Action!
......
Ветер задувал в оконные рамы академии так, что они со скрипом раскачивались, утренний свет пробивался сквозь карнизы крыш и падал на парты у окна. Янь Синцзи подпирал голову, кисть в его руке рассеянно двигалась, стоящий впереди учитель без умолку болтал, а позади доносился шепот тех невежественных сыновей из знатных семей.
Он взглянул вбок, несмотря на такие скучные рассуждения, Сюй Цинчжо по-прежнему сидел прямо, словно стройная зеленая сосна, движения его рук ни на мгновение не прекращались, каждый иероглиф был написан невероятно ровно.
Янь Синцзи зевнул и услышал, как преподающий учитель сказал:
- Сегодня мы лучше поговорим о другом.
Он с любопытством поднял голову.
- Поговорим о том, что такое мудрый правитель.
Ученики в зале переглянулись, и бормочущие звуки тотчас заполнили всю академию.
Вскоре один ищущий выгоду отпрыск знатной семьи сказал:
- Нынешний Император и есть мудрый правитель.
Янь Синцзи, прикрывшись рукавом, презрительно фыркнул и тайком закатил глаза. Однако он не ожидал, что его мелкие движения не ускользнут от глаз учителя, линейка постучала по его парте, и пара острых глаз посмотрела в его сторону.
- А ты как скажешь, Синцзи.
Янь Синцзи, увидев, что назвали его имя, ничуть не запаниковал, неторопливо встал, не забыв при этом поправить смявшуюся во время сидения одежду.
- Мудрый правитель - это тот, кто дарует блага народу, и обладает добродетелью, чтобы покорить Поднебесную. - Его голос был звонким и чистым, словно ясный легкий ветерок.
Сюй Цинчжо опустил голову, глядя на книги на парте, Янь Синцзи всё ещё говорил с уверенностью и жаром, а на лице учителя перед ним появилось выражение одобрения.
Если бы это было как обычно, он бы не стал так выделяться.
Но вчера он подслушал, что в академию прибыл знатный человек, и сегодня он сидит за ширмой.
В отличие от присутствующих соучеников с их выдающимся происхождением, которые, даже будучи абсолютно никчемными, могут беззаботно полагаться на покровительство предков, бездельничать и ждать смерти.
Он мог полагаться только на себя.
Поэтому, как только голос Янь Синцзи стих, он открыл рот и возразил:
- Вовсе нет.
В его красивых, пронзительных глазах был холодный свет, подобный безжизненной поверхности темного озера, без единой ряби, такой черный, что это пугало.
- Мудрый правитель не ищет любви в сердцах народа.
Он знал, кто сидит за ширмой - наследный принц правящей династии, который несколько дней назад подвергся импичменту из-за жестокости в ведении дел.
Сюй Цинчжо намеренно повысил голос, он звучал отчетливо, слова чеканились с силой, что кардинально отличалось от его обычно неприметного характера.
Даже Янь Синцзи остолбенел на мгновение, не понимая, почему он так заговорил.
- Добродетель - это мягкие кости, власть - это твердое железо, только сильный может править Поднебесной, и только силой можно покорить людские сердца.
Его тон был ровным, но в голосе сквозила мрачность и холод, которых не было раньше, словно внезапно выпавший иней, он подавил всю академию, заставив ее замолчать на мгновение. Ученики беззвучно опустили головы, затаив дыхание и не издавая ни звука. Лишь тот знатный человек за ширмой в лице не переменился, слегка сжав свиток в руке.
Янь Синцзи нахмурился и сказал:
- Цинчжо, твои слова звучат чересчур жестоко.
Во время разговора на его лице всё ещё была та мягкая улыбка, но в выражении глаз прибавилось немного серьезности. Он медленно повернулся, сложил руки на груди, и его взгляд, чистый как глазурь, устремился на Сюй Цинчжо.
- Если только сильный может править Поднебесной, то разве безопасность народа не станет жертвой в борьбе за власть и рабом в кандалах? Подчинять людей силой - это путь безжалостных амбициозных тиранов, а не путь мудрого правителя.
Сюй Цинчжо поднял глаза, холодно глядя на него, уголки его губ слегка приподнялись в подобии улыбки. Он пальцами легко постукивал по книжному свитку, издаваемый звук был отчетливо слышен, словно низкий бой барабанов.
- Безжалостный тиран и мудрый правитель всегда разделены лишь одной мыслью. Твои слова о добродетели, одаряющей Поднебесную, слишком наивны, это всего лишь воздушные замки, ты стоишь слишком высоко, и в конце концов упадешь.
Эти слова он произнес совершенно без стеснения, в академии на время воцарилась напряженная атмосфера, забурлили скрытые течения. Лицо учителя слегка изменилось, но он не произнес ни слова, чтобы их остановить. Знатный человек за ширмой продемонстрировал едва уловимую улыбку, и небрежно поставил несколько точек на свитке.
- Я не согласен. - Тон Янь Синцзи оставался спокойным. - Мирная жизнь и спокойный труд людей Поднебесной не должны становиться инструментом управления для монарха. Истинный мудрый правитель должен душой болеть за Поднебесную, думать о народе, а не почитать власть.
Сюй Цинчжо вдруг улыбнулся ему.
Его яркие черты лица были разделены солнечным светом на две отчетливые половины - светлую и темную, подобно кровожадной ядовитой змее в мрачных джунглях. Он медленно и чеканя слова, неторопливо сказал:
- Синцзи, тот, о ком ты говоришь - святой, а не монарх. Если у него нет сил подавить окрестных удельных князей, то как можно говорить о том, чтобы защитить его идеалы управления государством?
Казалось бы, это был предельно спокойный и мягкий тон, но от него безо всякой причины бросало в дрожь.
Янь Синцзи прищурил глаза, и улыбка в уголках его губ незаметно исчезла. Он сделал шаг вперед и, глядя на Сюй Цинчжо поверх стола со свитками, произнес твердо и убедительно:
- Грубая сила может подавить на время, но не способна покорить сердца масс. Истинный мудрый правитель может покорять людей добродетелью, заставлять народ восхищаться, а князей - искренне верить. Они не принуждены к подчинению, а следуют за ним по доброй воле. Твои слова «только силой можно покорить людей» - это не более чем пренебрежение главным ради второстепенного.
Его глаза сияли, словно даже эта вьюга не могла погасить пылающее пламя в его сердце. Однако Сюй Цинчжо не был тронут его страстью, он лишь смотрел с холодным безразличием, а на его губах по-прежнему играла та холодная улыбка.
Пока знатный человек за ширмой тихо не хмыкнул, неясно, в знак согласия или пренебрежения.
Сюй Цинчжо понял, что его цель достигнута, и перестал обмениваться колкостями, лишь ровным тоном вздохнул и сказал:
- Но то, что ты говоришь, разве не является всего лишь фантазией слабых о стоящих над ними.
Фантазией о милосердии власть имущих, фантазией о том, что их страдания обязательно кто-то увидит, что их обязательно кто-то спасет.
Как смешно, Янь Синцзи.
Как можно быть таким наивным.
В академии на какое-то время стало так тихо, что остался только звук ветра, со свистом проносящегося сквозь оконные рамы.
Взгляд Янь Синцзи слегка потемнел.
Он смотрел на Сюй Цинчжо, словно пытаясь сквозь эту холодную, красивую оболочку разглядеть что-то более глубокое. Но Сюй Цинчжо уже давно опустил голову, сосредоточенно перелистывая книги, словно только что прошедшие жаркие дебаты были лишь брошенными вскользь словами, от которых даже следы кажутся лишними.
Но, несмотря на произошедшее, Янь Синцзи не затаил на него никакой обиды, а ближе к вечеру даже сам пришел к нему в гости, захватив с собой два кувшина вина.
Сюй Цинчжо не понимал, почему этот человек мог вести себя так, будто ничего не произошло, он хотел закрыть дверь, но Янь Синцзи уже просунул одну ногу в комнату, поэтому ему пришлось смириться со своей судьбой и впустить его.
Янь Синцзи полулежа откинулся на деревянном стуле, его длинные пальцы подняли кувшин с вином и налили каждому по чаше. Он поднял свою чашу, его взгляд скользнул по холодному лицу сидящего напротив Сюй Цинчжо, и он звонко произнес:
- Цинчжо сегодня прямо-таки открыл мне глаза, а я-то думал, что ты не любишь пререкаться с людьми.
Сюй Цинчжо не поддержал разговор, а лишь спросил:
- Ты действительно веришь, что все эти твои идеалы могут быть реализованы в этом грязном мире?
Сказав это, он оперся о стол и немного приблизился к Янь Синцзи, его прекрасные черты лица в мерцающем свете свечи стали казаться еще более притягательными. Его голос был приглушен, словно он боялся, что его услышит ветер:
- Небо высоко, а власть императора тяжела, человеческие жизни ничего не стоят. Твои слова звучат высокопарно, но в этом мире, где человеческие сердца подобны болоту, кого на самом деле волнует какая-то чистота и какие-то милости?
Алые губы открывались и закрывались, за белыми зубами смутно виднелся мягкий кончик языка, похожий на змеиное жало, густой и опасный.
Но Янь Синцзи не поддался на его искушение.
В мерцании свечи его взгляд становился лишь ярче, он пристально смотрел на Сюй Цинчжо, его тон был твердым, а каждое слово чеканилось ясно:
- Цинчжо, именно потому, что мир грязен, необходимо, чтобы кто-то хранил в сердце чистоту. Если все, как ты говоришь, смирятся со своей судьбой и добровольно позволят грязи покрыть себя, то разве в этом мире когда-нибудь наступит просветление?
Сюй Цинчжо замер, спустя мгновение он тихо рассмеялся: - Янь Синцзи, ты и вправду странный человек. Надеюсь, ты никогда не пожалеешь.
......
- Cut! - вслед за криком Лин Чжаояня об остановке, на площадке тотчас восстановилось спокойствие. Персонал начал суетливо проверять оборудование, актеры разошлись в разные стороны.
Линь Чжиюй пулей выскочил из фокуса камеры, выхватил пуховик, который протянул Чэнь Чэнь, и тут же натянул его на себя. Се Цзинъяо смотрел, как он дрожит, содрогнувшись несколько раз, и еще полминуты дышит на покрасневшие от холода руки, прежде чем, потирая ладони, перебраться за монитор.
Лин Чжаоянь только что ответил на телефонный звонок и неизвестно куда ушел.
Два человека, один за другим, уселись на корточки перед монитором, чтобы разобрать только что сыгранную сцену.
В итоге, не успели они немного поговорить, как на экране появился крупным планом выражения лица Линь Чжиюйя.
Под объективом камеры его черты лица и микровыражения были предельно увеличены: приподнятые уголки глаз, черные, длинные и густые ресницы, в глубоких черных глазах сквозил холод, на который не смели смотреть прямо, словно змеиные глаза в бездне, от одного взгляда на которые бросало в дрожь. Словно спрятавшаяся в темноте ядовитая змея, свирепая и жестокая, в любой момент готовая прокусить шею добычи, скрежеща зубами и высасывая кровь.
Но при этом непостижимым образом притягательно.
Се Цзинъяо внезапно издал смешок.
Линь Чжиюй с подозрением поднял голову, посмотрел на него и спросил:
- Что случилось?
- Конец, ты слышал одну фразу?
Линь Чжиюй не понял в чем дело.
Се Цзинъяо приоткрыл рот, собираясь заговорить с ним, но как только выдавил первое слово, позади раздались грозные шаги Лин Чжаояня.
- Пусть катится к черту! Пересмотрел третьесортных коммерческих фильмов до одури, закроет глаза - а там только эти жалкие делишки! Я не собираюсь ничего менять, хочет забрать инвестиции - пусть забирает, он правда думает, что без него я не смогу снять фильм?
Сказав это, Лин Чжаоянь прямо так и бросил телефон в руки помощника.
Затем он ураганом пронесся вперед, врезался в объятия Се Цзинъяо и обиженно пожаловался со слезами на глазах:
- Если я из-за этого фильма разорюсь, ты разведешься со мной, жена?
Линь Чжиюй:
- ......
Скорость, с которой этот человек менял лица, и впрямь заставляла его бесконечно поражаться.