Моя Незнакомая Любовь

Беннет, с трудом подавляя довольную улыбку, которая так и рвалась на свободу, бережно и крепко поддерживал под локоть шатающуюся Аделаиду. Та, переступая порог, чуть не споткнулась о собственную невесомость.

Пока его спутница уже тонула в алкогольном дурмане, он сохранял пугающую ясность рассудка. Его пальцы мягко, но властно правили её пьяный курс, а голос лился ровно и успокаивающе, как тёплый парафин, застывающий на коже.

— Осторожнее, вот так. Я держу.

Вместо ответа Аделаида с преувеличенной, комичной сосредоточенностью нырнула в недра сумочки. Мир замер в ожидании, пока оттуда не была извлечена связка ключей. Однако пальцы, утратившие хватку, отказались подчиняться: связка жалобно звякнула и с позором ретировалась на коврик, словно прося у порога помощи.

— Бам-с, — густо озвучила она падение.

Уошингтон, наблюдавший за сценой, одарил её своей обезоруживающей улыбкой — снисходительной и нежной. Молча наклонившись, он подобрал ключи, щёлкнул замком и распахнул дверь, впуская их внутрь.

Беннет, всё так же аккуратно ведя Аделаиду, переступил с ней порог и проводил до гостиной. Комната встретила их строгим спокойствием. Здесь царили геометричная чёткость линий и монохромная палитра, где доминировали оттенки тёмного графита и угля. Широкий диван чёрного цвета, низкий столик с глянцевой поверхностью, единственная абстракция в тонкой раме на стене — всё здесь дышало порядком и волей хозяйки.

— Как-то у тебя здесь… аскетично, — не удержался Беннет, отправившись в прихожую снять дублёнку.

Прихожая продолжала безмолвную историю. Матовый шкаф-купе хранил несколько идентичных чёрных пальто, над которыми, аккуратно свёрнутый, висел зонт-трость. Внизу, выстроившись в ряд, стояли сапоги и пара оксфордов — всё в единой, безоговорочно чёрной палитре.

— Вот, узнаю свою готическую подружку! — весело крикнул Беннет, возвращаясь в гостиную. — Помнишь, если ты в школе вдруг появлялась не в чёрном, я сразу бежал проверять, не случилось ли апокалипсиса?

Аделаида, нелепо растянувшись на диване, пыталась справиться с каблуками. Одна туфля уже почти соскочила, но тело внезапно закачалось, потеряв равновесие. Её неуклюжие, детские движения казались особенно трогательными на фоне этого застывшего интерьера.— Всегда мечтала… — начала она, закатывая глаза к потолку, — о чёрном диване, чёрной кухне, чёрной спальне… чтобы всё вокруг было чёрным, — продолжая беспорядочно болтать ногами в воздухе, пробормотала Аделаида, разводя руками для большей выразительности, будто обнимая всю эту воображаемую черноту.

Её тело дёрнулось — резко и неожиданно, едва не помешав Беннету, уже склонившемуся, чтобы освободить её от второй, упрямой туфли.

— Осторожнее! — Он ловко уклонился, и в его голосе зазвенела добрая усмешка. — Каблуком в глаз — не самый романтичный финал вечера.

— Извини… — выдохнула она виновато и протяжно, зажмурившись.

Беннет, не скрывая тёплой улыбки, справился с капризной обувью и отнёс пару в коридор. Там, у подножия матового шкафа, лежал прямоугольный коврик из грубой тёмно-серой шерсти. Его взгляд на мгновение скользнул по стенам — ни единой фотографии, ни одного намёка на личную историю. Только идеальные плоскости, окрашенные в серый цвет.

Аделаида, сдавшись усталости, полностью растворилась в мягких объятиях дивана. Тело обмякло, черты лица смягчились, обретая безмятежное выражение. Загадочная улыбка, застывшая на слегка приоткрытых губах, напоминала о недавнем смехе, выпивке и свободе.

Беннет, с облегчением вздохнув, устроился рядом, повернувшись к ней всем корпусом.

— Скажи, — начал он, пользуясь редкой тишиной и тем, что она ещё способна формулировать мысли, — чем тебя так манит чёрный цвет? Для меня в юности он был цветом бунта, протеста против всего мира. Помнится, Сив в двенадцать лет рыдала, умоляя покрасить волосы в чёрный. Я, как ответственный родитель, конечно, запретил. — Он улыбнулся, вспоминая. — Зато в шестнадцать она сама попросила скрытое окрашивание: сначала малиновые прядки, теперь ходит с фиолетовыми. Говорит, наконец чувствует себя собой. И знаешь, я с огромным удовольствием крашу её волосы.

— Он… многогранный. — Аделаида устремила затуманенный взгляд в белёный потолок, словно читая по нему свои мысли. — Да. В этом суть. У него… очень-очень много граней.

— Не поспоришь, — согласился Уошингтон.

Она подтянула под себя ноги, устроившись поудобнее.

— Наверное, окружая себя чёрным цветом, я пытаюсь показать миру… и в первую очередь себе, — обняла она себя, будто защищаясь от холода, — что я чего-то стою. Что мои слова имеют вес, решения — обдуманны. Но тебе, как мужчине, наверное, не до конца понять это навязчивое чувство. Твоё мнение выслушают, даже если ты в помятом пиджаке. Возьми Хомму: никто не осудит его за норковую шубу. Но представь на его месте женщину — её тут же обвинят и в тщеславии, и в жестокости.

Аделаида замолчала, покусывая губу, словно решаясь на следующий шаг.

— И вот что ещё забавное… и горькое. Мужчины умудряются управлять женщиной даже тогда, когда, казалось бы, подчиняются. В этом всегда читается: «Я делаю это ровно до тех пор, пока сам этого хочу. На моих условиях», — усмехнулась она, но в усмешке сквозила усталость. — Ты же видел ту пару в клубе? Они не поняли сути. Совсем. Не поняли того, о чём рассказывал мне Ивао… О том, что происходит, когда человек отдаётся другому всецело. Когда принимает чужие правила такими, какие они есть. Просто… доверяет. Это же страшно, если вдуматься, но он сказал, что это самое красивое, что он видел… Я всегда была за традиционные ценности, потому что в них есть ясность. Простота. Каждый знает свою роль, свои границы. Но… когда мы говорили об этом, я начала сомневаться в своих убеждениях, поскольку в моих отношениях не было ясности. Мы не разговаривали настолько много, чтобы она была, а эти люди, несмотря на свои нестандартные предпочтения, они разговаривают об этом.

— Я прекрасно понимаю, о чём ты, — голос Уошингтона прозвучал серьёзно, без привычной лёгкости, полный сочувствия. Он закинул ногу на ногу, всем видом выражая сосредоточенное внимание.

— И знаешь что ещё? Ни один мужчина до конца не поймёт: когда женщина надевает классический костюм, она не старается чувствовать себя на равных. Это униформа. Возможно, для кого-то — броня. Потому что до сих пор в воздухе висит негласное правило: кто в брюках — тот и прав. — Она откинулась на спинку дивана, но в этой расслабленности чувствовалось напряжение. — На днях директор похвалил меня: «Наконец-то выглядите солидно, Аделаида Винтерхальтер-Крюгер». А сам стоял передо мной в помятой рубашке, с несвежим воротником. И меня будто током ударило: я вдруг поняла, что на мне не одежда, а маскарадный костюм. Дешёвая подделка под власть, которую мне сказали надеть, но никогда не позволят носить по-настоящему. Я не могу прыгнуть выше своей головы, не могу добиться повышения.

Её кулак с глухим стуком врезался в мягкую обивку дивана.

— Я всегда, с детства, хотела чувствовать себя на равных. Понимаешь? Неважно, во что я одета, какой у меня голос, какой пол. Чтобы мои слова значили ровно столько же, сколько слова мужчины напротив. Моего отца… Но даже сейчас, когда я руководитель, я то и дело натыкаюсь на невидимую стену. И вся ирония, вся чёртова насмешка судьбы вот в чём: если я решаю ситуацию сама, она тянется неделями. Меня выслушивают, кивают, записывают — и ничего не делают. Но стоит мельком упомянуть, что подключится мужчина — партнёр, коллега — всё волшебным образом рассасывается за час.

Она замолчала, глядя перед собой пустым взглядом.

— И после этого мне говорят про равноправие. Про то, что мы сами себе всё придумываем. — Аделаида покачала головой. — Нет, Уошингтон. Не придумываем. Мы просто носим эту униформу и стараемся не рыдать от бессилия. Но страшнее всего, когда пытаешься говорить об этом с женщиной — и она не понимает. А с мужчинами говорить бесполезно — они этого не прочувствуют, у них другие мерки. Но мне никогда не было нужно от мужа, чтобы он прочувствовал. Мне нужно другое. Мне важно, как человек к этому относится. Готов ли он хотя бы услышать, даже если сам никогда не стоял в этой очереди.

— В былые времена тебя назвали бы синим чулком, — заметил Беннет, качая головой. — Но сегодня лишь слабые, неуверенные в себе мужчины с пренебрежением относятся к словам женщин. А ты, Ада, живое доказательство, что можно быть успешной, сохраняя свою суть, и справляться с материнством. Хотя совмещать эти роли — титанический труд. И твои успехи измеряются не количеством чёрных костюмов в гардеробе, хотя, признаю, этот цвет тебе к лицу. — Он с нежностью поправил выбившуюся прядь, откинув её за её ухо.

— Мой бывший… он даже не пытался услышать. Он прямо сказал, что мне стоит оставить эту гонку, посвятить себя дому. Хотя я тогда зарабатывала в разы больше него. — Аделаида прикрыла лицо ладонями, будто стыдясь воспоминаний. — Он самоутверждался за мой счёт. Особенно в те редкие периоды, когда его доход чуть-чуть превышал мой — воображал, что это даёт ему право диктовать правила. Но как только ситуация вновь менялась в мою пользу, наш брак тут же давал трещину.

— То есть он соревновался? С собственной женой? — Беннет цокнул языком. — Поверь, это исключительно его проблемы, его комплексы и маленькое, испуганное эго.

— Но я виновата в том, что выбрала именно его. А не тебя. Я поступила так, как потребовал отец, — её плечи сгорбились. — А он… он передал управление компанией не мне, своей дочери, выросшей в этом бизнесе, а ему — моему мужу.

— Мы уже говорили об этом, Ада. — Он придвинулся ближе и осторожно обнял её за плечи, чувствуя, как она сначала напряглась, а затем постепенно расслабилась. — Сейчас это не имеет значения. Прошлое. Кто знает — выбери ты тогда меня, не разошлись бы наши пути так безвозвратно? Хотя я уверен: даже если бы так случилось, мы бы всё равно нашли друг друга. В любой из вселенных. Ровно так же, как нашли сейчас.

— Не имеет значения, — с усталым принятием и облегчением согласилась она. Широко, по-кошачьи зевнув, она прикрыла рот тыльной стороной ладони. — Хочу спать. Голова тяжёлая.

Невесомо, будто её рука стала ватной, она сбросила с плеча его объятие и, с трудом опираясь на подлокотник, поднялась с дивана. Мир перед глазами поплыл.

Аделаида направилась в сторону спальни — шатаясь, сбиваясь с курса, будто по палубе в шторм. В тёмном коридоре ей пришлось опереться о прохладную стену, чтобы поймать ускользающее равновесие, перевести дух и не рухнуть на холодный пол.

— Не двигайся, я уже рядом, — мгновенно вскочил Беннет и быстрыми шагами направился к ней, уже видя, как силы покидают её, а колени подкашиваются. Она медленно начала оседать по стене.

Он успел в последний момент — крепко, но бережно подхватил её под руки. И они, слившись в неловком и в то же время интимном порыве, двинулись вверх по лестнице, ведущей на второй этаж.

— Где спальня? — Он придвинулся ближе, стараясь разобрать её сонный, заплетающийся шёпот.

— Вон там, — едва шевеля губами, выдохнула Аделаида, с трудом приподняв руку в сторону последней двери в конце погружённого в полумрак коридора.

Мысль дойти самой даже не мелькнула в её затуманенном сознании — она полностью доверилась его твёрдой опоре.

— Почти пришли, вот уже и дверь.

Всю дорогу Беннет намеренно бормотал что-то ободряющее — не столько для смысла, сколько чтобы Аделаида не отключилась окончательно, не уснула на ходу.

Оказавшись у большой, низкой кровати, застеленной чёрным шёлком, он с бережностью уложил её на гладкую поверхность.

Винтерхальтер, будто повинуясь смутному воспоминанию о тепле и близости, потянула Беннета за собой, заставив его потерять равновесие и рухнуть рядом. Оба, не раздевшись, устроились на чёрном одеяле, которое холодным скользким пятном расстилалось под ними, контрастируя с нарастающим жаром их тел.

За окном, в непроглядной ночи, выл и метался ледяной ветер. Пространство вокруг сузилось до размеров этой комнаты, до границ этой широкой кровати, вытеснив всё лишнее и оставив оглушительную тишину. В этой тишине пульсировало невероятно сильное предвкушение — неминуемое, значительное, уже стоящее на пороге.

Горячее, прерывистое дыхание Беннета раскаляло воздух и контрастировало с холодом, исходящим от оконного стекла. Он оторвался на мгновение, всего на один короткий вдох, чтобы взглянуть на Аделаиду. В её усталых глазах, в их тёмной глубине, мерцали и тлели угольки скрытой, выжидающей страсти.

За окном тихо зашуршал, сменив завывания ветра, осенний дождь. Его редкие капли, словно скупые слёзы ночи, оставляли на стекле длинные косые следы, которые тут же сливались и стекали вниз.

— Всё в порядке? — прошептал Беннет, и его собственный голос дрогнул, сорвался на низкую хрипоту, будто он боялся одним неверным звуком разрушить хрупкую атмосферу, витавшую в сантиметрах между их лицами.

Аделаида молча, но с непререкаемой силой обвила его шею руками, притягивая его лицо к себе. В то же время его пальцы, будто действуя сами по себе, запутались в её распущенных волосах, впитывая их терпкий цветочный запах, смешанный с вечерними духами. Его прикосновения пробежали по её горячей коже, обнажённой у декольте — то лёгкие, едва ощутимые, как прикосновение паутины, то внезапно обжигающие, требовательные, оставляющие невидимый след.

Мгновение неловкой паузы растянулось в вечность, наполненную сладким, осязаемым ожиданием. И наконец, преодолев последний мучительный миллиметр сомнения, их губы встретились в долгожданном, жадном поцелуе.

Это был не просто поцелуй; в нём сконцентрировалась вся накопившаяся за годы тлеющая страсть, всё отчаяние мучительной разлуки и годы безмолвного непонимания. Он был похож на последний поцелуй в жизни, который никто из них не решался прервать, боясь, что магия исчезнет.

В висках Беннета пульсировала тяжёлая кровь, оглушая разум гулом, а в груди Аделаиды кружило, поднималось к горлу необъяснимое чувство, сметающее, как ураган, все страхи и сомнения. Они не могли, не хотели отрываться друг от друга, боясь, что это волшебство рассыплется при первом же движении.

Беннет, волевым усилием собравший себя воедино из осколков желания, первым, с почти физической болью, прервал этот поцелуй.

— Я не могу… я не хочу так… — его голос, хриплый от сдерживаемого, клокочущего внутри желания, звучал как надломленная просьба о понимании. — Не сейчас. Не когда ты… не совсем в себе. Не когда завтра утром ты, возможно, даже не вспомнишь этого.

Следы чёрной помады Аделаиды были размазаны вокруг её припухших губ, создавая размытый ореол, и оставили такие же тёмные отпечатки на его щеке и подбородке. Он всё ещё кожей чувствовал на своих плечах жар её цепких прикосновений, будто обжигающих даже через ткань рубашки.

— Ты же хотела спать. И мне… тоже пора, — сказал Беннет, сдавленно выдыхая и опускаясь на подушку рядом с ней, ощущая всем боком исходящее от её тела тепло. Его собственные губы горели. Желание снова прикоснуться к ней, прижать её, сбросить всю эту мешающую одежду было настолько сильным, что сводило челюсти.

— Всё… хорошо? — осторожно спросила Аделаида, её голос был сиповат.

— Всё прекрасно. Всё… как должно быть. — Он заставил себя улыбнуться, и эта улыбка вышла растерянной и невероятно нежной. — Просто завтра… когда ты проснёшься, ты обязательно, слышишь, обязательно должна это помнить. Вот и всё, что важно.