забыть нельзя помнить

подписывайтесь на мой тгк: реджи печатает| там все новости о главах и о новом фф♡

Турбо шёл к Кащею с абсолютно пустой головой. По пути он безжалостно вымел из мыслей всё лишнее: меня, наше хрупкое примирение, тревогу в моих глазах и даже Марата, чью жизнь он сейчас собственноручно ставил под удар. В его сознании осталась одна-единственная, выжженная калёным железом цель — Илья Сутулый. Валера жаждал указать ему его место. Он хотел растоптать его, стереть в порошок, уничтожить саму его возможность дышать одним воздухом со мной.

Ревность превратилась в глухой, лихорадочный бред. Турбо не видел другого выхода. Его уличная, дикая натура просто не позволила бы ему жить дальше, целовать меня и смотреть мне в глаза, зная, что где-то рядом ходит Сутулый, посмевший заявить о «взаимных чувствах». Даже если бы Илья сам отступил и забился под плинтус — Валере этого было мало. Ему была нужна его социальная смерть.

А Илья до последнего глупо верил, что Валера не пойдёт на это. Сутулый судил по себе и свято верил в нерушимость пацанского кодекса — ведь своих сдавать старшим за косяки считалось последним делом. Каждый день он самоуверенно успокаивал трясущегося от страха Витьку Дрозда:

— Да расслабься ты, Вить. Не дёргайся. У Турбо кишка тонка сдать нас Кащею. Он побоится показаться крысой.

Илья жестоко, фатально ошибся.

В тот день подвал «Универсама» гудел, но не от стука железа, а от бешеного, истерического ора Кащея. Тот не на шутку испугался за собственную шкуру. «Чайники» прижали его так плотно, что Кащей буквально чувствовал, как под ним шатается трон, и готов был разорвать любого, кто подставил его под этот удар.

— Знаю я, кто мента обокрал, — монотонным, замогильно-холодным тоном произнёс Турбо, шагнув из темноты коридора прямо к столу, за которым сидел взвинченный Кащей со своими приближёнными.

В качалке мгновенно воцарилась гробовая тишина. Кащей замер с сигаретой у рта и медленно поднял на Валеру мутный, напряжённый взгляд.

— Сутулый это... и дружок его, Дрозд, — с абсолютно пустыми, безжизненными глазами выплюнул Турбо.

Он ровно, без запинки рассказал, как сопоставил факты: дорогие конфеты, дорогие сигареты у Дрозда, их внезапное «богатство». О Марате Валера промолчал — язык не повернулся сдать младшего брата любимой девчонки, хотя в глубине души Турбо понимал, что долго эта тайна всё равно не продержится. Но сейчас ему было плевать. Его волновал только Илья.

Реакция Кощея была мгновенной.

Уже через полчаса вся контора «Универсама» стояла на тёмной, заснеженной улице перед качалкой. Морозный ветер кусал лица, пацаны переминались с ноги на ногу, испуганно шептались и переглядывались. Никто до последнего не верил, что среди них завёлся крысеныш, который так подло подставил под удар весь район.

Вова Адидас стоял в стороне, хмурый как тень. На душе у него было невыносимо тяжело. К каждому пацану, к каждой мелкой «скорлупе» он относился как к младшему брату, оберегал их, и сейчас ему было физически больно от осознания того, что прямо сейчас решится — и сломается — чья-то судьба.

Кащей вышел вперёд, медленно оглядывая плотную шеренгу притихших парней.

— Даю последний шанс! — громко, с издевкой крикнул Кащей, и его голос эхом разнёсся по тёмному двору. — Кто этот беспредел на чужом районе устроил, шаг вперёд! Сами признавайтесь, по-хорошему!

Никто не шелохнулся.

Пацаны продолжали испуганно оглядываться по сторонам.

— Хорошо... — злобно усмехнулся Кащей, и в этой усмешке не было ничего хорошего. — Сутулый! Дрозд! Подойдите сюда!

По толпе пронёсся глухой, потрясённый вздох. Пацаны ошарашенно приоткрыли рты и мгновенно расступились, пятясь назад и образуя широкий пустой коридор.

Илья и Витька вышли вперёд. Дрозд шёл, низко опустив голову, его плечи мелко дрожали от подступающих слёз безысходности. Но Сутулый держался иначе. Он медленно поднял глаза и уставился прямо перед собой — в безразличное, мёртвое и ледяное лицо Турбо.

Валера стоял рядом с Кащеем. Он не двигался, но его тяжёлый, торжествующий взгляд буквально съедал Илью живьём, празднуя свою сокрушительную, жестокую победу.

Кащей спрашивал с Дрозда и Сутулого жёстко, без малейшего намёка на жалость. Дрозд, не выдержав давящего страха, тут же начал панически оправдываться, суетливо махая руками и умоляя старших войти в их положение:

— Кащей, ну да выслушай! Мы же ничего криминального не сделали! Так, чисто по-тихому прошлись, за лоха его посчитали...

— Не сделали?! — зарычал во весь голос Кащей, и его глаза буквально налились кровью. — Да вы всех пацанов подставили, суки! Весь район под «Чайников» подложили!

Дружки Кащея, стопорившие круг, лишь угрюмо поддакивали, давая понять: никакого милосердия и прощения сегодня не будет.

Но Сутулый, в отличие от скулящего Дрозда, не спешил оправдываться. Он молчал, лишь временами поднимая тяжёлый взгляд на Турбо. Валера стоял чуть поодаль и проницательно, с ледяным торжеством наблюдал за тем, как с треском рушится вся пацанская жизнь Ильи.

Однако у всего есть предел. После пары мощных, глухих ударов в живот и без того избитому Илье, тот не выдержал. Он согнулся пополам, вытирая кровь с разбитых губ, и ядовито хрипнул прямо в снег:

— Так Марат то тоже... Тоже с нами был.

Про Лампу Сутулый не сказал ни единого слова — пацана он выдавать не хотел. Единственной его целью было сделать как можно больнее Валере, показать мне, какую цену за его «месть» заплатит моя собственная семья.

Кащей замер. На его лице отразился искренний шок. Он медленно перевёл дикий взгляд на Марата, который стоял за спиной Вовы, и в один шаг подскочил к нему, с силой ухватившись за воротник куртки.

Турбо при этих словах мгновенно опустил глаза, болезненно поджав губы. Внутри всё похолодело. Он до последнего надеялся, что имя Марата не всплывёт.

— Брата не трогай! — тут же рявкнул Вова, с силой перехватывая руку Кащея и отрывая её от одежды Марата. Адидас встал намертво, давая понять: прилюдно отшивать брата он не дозволит.

— А чё такое, Вов?! — с ядовитой насмешкой закричал Кащей, с удвоенной силой тянув Марата на себя. — Он чё у нас, особенный?! Чем он отличается от Илюхи или Дрозда, а?! Тем, что он твой брат?!

— Брата не трогай, говорю! — снова, уже страшным тоном повторил Вова, силой убирая руку Кащея и полностью закрывая собой бледного Марата.

Но в этот момент в ситуацию вмешалась толпа. Часть пацанов «Универсама», злые и озлобленные тем, что из-за этой троицы весь район оказался на грани войны с «Чайниками», окружили Адидаса. Несколько крепких старших схватили Вову за руки и оттащили в сторону. Они считали, что правила едины для всех: виноваты — отвечают.

Марата вытащили в центр круга.

Его начали бить — жёстко, наотмашь, с криками и проклятиями, заталкивая в снег и зачитывая приговор.

— Да ладно, хорош! — внезапно заорал Турбо, не выдержав зрелища того, как ломают моего брата. Он рванулся вперёд, собираясь растолкать толпу.

Но Зима мгновенно вцепился в его куртку, мёртвой хваткой увлекая назад:

— Всё, Валера, хорош! Не лезь, хуже сделаешь! И себе, и Марату!

— Хорош, говорю! — в бешенстве заорал Турбо, вырываясь из рук Вахита. Он всё-таки пробился к центру, с силой отпихнул одного из парней от лежащего Марата, но в следующую секунду его самого сомкнула и оттащила назад плотная толпа пацанов.

Уличный суд был совершён.

Трое парней — Сутулый, Дрозд и Марат — лежали на избитом, окровавленном снегу. Их отшили. Объявили «чушпанами». С этой минуты они больше не имели никакого отношения ни к «Универсаму», ни к пацанам, которые ходили по этим улицам.

Толпа начала медленно расходиться. Вова, шатаясь, подошёл к младшему брату, опустился на колени и бережно подхватил его под руки. Адидас не произнёс ни единого слова упрёка. Он был готов к любой дряни на этой улице, но не к тому, что предателем и изгоем станет его собственный младший брат.

Турбо стоял неподалёку, так и не подняв глаз. Он молчал, чувствуя, как внутри выгорает всё дотла, пока Вова почти на себе тащил стонущего Марата до дома.

— Потерпи, братишка... Потерпи, родной, — тихо, сорванным голосом шептал Вова, идя по тёмной улице и крепче сжимая плечи младшего. — Сейчас до дома дойдём... Всё подлечим.

Марат ничего не отвечал. Он висел на плече брата и просто смотрел вниз — на белый снег, по которому за ними тянулась длинная цепочка алых капель его собственной крови.

Вова занёс Марата домой уже глубокой ночью, когда родители давно спали. Только я всё ещё сидела у окна, не сводя взгляда с тёмного двора. Я ждала братьев и сама не понимала, почему внутри с каждой минутой становилось тревожнее.

Услышав тихий скрип входной двери, я мгновенно поднялась с кресла и бросилась в прихожую. Но, увидев Вову, замерла.

На его руках почти без сознания лежал Марат. Куртка младшего брата была порвана, лицо опухло и заплыло синяками, а кровь тёмными пятнами проступала на одежде Вовы.

— Что случилось? — тихо, но сорванно спросила я. — Что с ним, Вов?

Я тут же подхватила Марата под плечи, пачкая руки в его крови.

— Отшили, — коротко ответил Вова.

Он снял куртку, бросил её на пуфик и помог мне дотащить Марата до гостиной. Каждый шаг давался парню тяжело. Он едва держался в сознании, бессвязно что-то бормотал и время от времени закрывал глаза.

— Марат, не отключайся, слышишь? — я осторожно похлопала его по щеке. — Посмотри на меня. Марат!

Парень с трудом разлепил глаза, но ничего не ответил.

Я принесла аптечку и принялась обрабатывать его раны. Я не задавала вопросов — боялась услышать ответ. Просто промывала разбитую губу, прикладывала холодное к синякам и следила, чтобы брат не потерял сознание.

Марат лежал неподвижно, похожий на живого мертвеца. Для него улица была не просто местом, где он проводил время. Она стала всем его миром — его друзьями, правилами, смыслом и единственной надеждой почувствовать себя взрослым. А теперь этого мира его лишили.

Когда я закончила, Вова осторожно поднял Марата и отнёс в комнату. Он укрыл его одеялом почти с головой, чтобы утром родители не увидели изуродованное лицо сына.

Выйдя обратно в коридор, Вова несколько секунд стоял, опираясь на стену. Он выглядел так, словно за одну ночь постарел на несколько лет.

— За что его отшили? — тихо спросила я.

Вова опустил взгляд.

— За кражу у мента. Он там был.

Я замерла. Несколько секунд я просто смотрела на брата, не в силах осознать услышанное.

— Марат?.. — переспросила я.

— Да, — глухо ответил Вова. — Марат.

Он провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя усталость.

— Я столько времени пытался понять, кто это сделал. Кащей всех на уши поставил, «Чайники» давили, я думал, что это кто-то чужой... А в итоге мой брат сам полез в эту историю.

Я медленно опустилась в кресло. Мои пальцы дрожали.

— Говорят, Турбо пацанов сдал, — продолжил Вова. — Но про Марата он ничего не сказал. Сутулый уже на последних силах выдавил его имя.

Я резко подняла голову.

— Турбо сдал Илью?

— Да. Никому ничего не сказал. Сразу к Кащею пошёл.

Вова говорил растерянно, будто сам не понимал, как всё это произошло. Он знал Валеру как человека жесткого, но не мог представить, что тот сознательно подставит кого-то из своих.

Я же постепенно начала понимать.

Это была не случайная ошибка. Не желание спасти район. Не попытка восстановить справедливость.

Это была месть.

Холодная, жестокая месть Турбо Сутулому за меня. Валера хотел уничтожить жизнь Ильи и не остановился, даже когда под удар попали другие люди.

Я почти не спала до утра. Я сидела в своей комнате, обняв колени, и снова и снова прокручивала одни и те же мысли. Турбо предал Илью, Дрозда и, а вместе с ними разрушил жизнь Марата. И самое страшное — он даже не пришёл ко мне, ничего не сказал.

На рассвете в дверь постучали.

Я открыла и увидела Зиму. Вахит выглядел измученным: красные глаза, осунувшееся лицо, тяжёлая походка.

— Привет, Крис, — тихо сказал он. — Позови Вову, пожалуйста.

Я молча отошла в сторону. Зима прошёл в гостиную, где Вова сидел у окна и смотрел в пол.

— Многие пацаны против тебя, Вов, — мрачно сообщил Вахит. — Считают, что ты всё это время покрывал Марата. Думают, что ты выбрал брата, а не группировку.

Вова усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости.

— Понятно...

Он прекрасно понимал: сейчас его никто не станет слушать. Пацаны уже выбрали сторону Кащея, потому что им было проще поверить в предательство Адидаса, чем признать, что вся ситуация вышла из-под контроля.

Зима направился к двери, но я остановила его.

— Вахит... Валера что-нибудь говорил?

Зима замер, затем медленно покачал головой.

— Нет, Кристин. Ничего не говорил.

Я опустила взгляд. Внутри всё болезненно сжалось.

— Но знай... — добавил Зима после короткой паузы. — Он не знал про Марата. Наверное, поэтому и пошёл к Кащею. Турбо думал, что сдаёт только Илью.

— От этого Марату легче не становится. — я горько усмехнулась.

— Знаю, — тихо ответил Вахит.

Он вышел из квартиры, оставив после себя тяжёлую тишину. Я снова посмотрела на дверь комнаты, где лежал Марат, а потом на окно, за которым медленно светало.

Где-то в городе Валера наверняка тоже не спал. Но впервые я не хотела его видеть. Не хотела слышать оправданий и объяснений.

Потому что теперь между нами стоял не Сутулый, не ревность и не уличные правила.

Между нами лежала кровь моего брата.

Вова видел, как мне тяжело. Ему самому было не легче, но он не позволял себе показать это. Он был старшим — тем, кто должен держаться, даже когда внутри всё рушится. Пока рядом были Марат, я и остальные, Вова не имел права рассыпаться.

Он заметил, как я снова направилась в комнату к Марату, держа в руках аптечку.

— Крис, ты только не заводись, — тихо сказал Вова. — Валера не знал, что Марат там был. Он не назвал его имени.

Я кивнула. Мне не хотелось отвечать, чтобы случайно не сорваться. В глубине души я понимала Вову: если Турбо действительно не знал о Марате, возможно, с ним стоило поговорить. Возможно, всё произошло из-за ошибки, а не намерения.

Но стоило мне войти к брату и снова сесть рядом с ним, как эта надежда рассыпалась.

Марат лежал на кровати, прикрыв глаза. Я осторожно смочила ватку и приложила её к разбитой губе.

— Потерпи, Марат, — тихо сказала я, заметив, как он пытается отвернуться.

Но брат вдруг поднял руку и слабо перехватил мое запястье.

— Постой, Крис...

— Тебе больно? Я аккуратнее буду.

— Не в этом дело, — хрипло ответил Марат. Он с трудом открыл глаза и посмотрел на меня. — Турбо знал.

Я замерла.

— Что?

— Он знал, что я там был. Заранее знал, — прошептал Марат. — Он специально пошёл к Кащею. Просто не сказал про меня.

В комнате стало так тихо, что я услышала собственное дыхание. Ватка застыла у лица брата. Вова ошибся. Валера не случайно не упомянул Марата — он сознательно промолчал, надеясь, что правда не всплывёт.

И всё равно она всплыла.

— Сейчас это не важно, — тихо произнесла я, заставляя себя улыбнуться. — Главное, что ты дома. Мы всё исправим.

Я говорила это для Марата, но сама не верила ни одному слову. В глазах жгло от слёз, и я боялась моргнуть, чтобы они не потекли по щекам.

Я вышла из комнаты и аккуратно прикрыла дверь. Несколько секунд я стояла, прижавшись к ней лбом, не в силах пошевелиться.

За дверью лежал мой брат. Избитый, отлучённый от улицы, от своих друзей, от жизни, которая была для него всем. Теперь с ним могли перестать здороваться, проходить мимо, делать вид, будто его не существует.

И всё это произошло из-за Валеры.

Из-за его ревности. Из-за желания уничтожить Илью. Из-за неспособности остановиться вовремя.

Я провела дома весь день. Я не хотела видеть Турбо, но всё равно ждала его. В голове снова и снова возникал один и тот же вопрос: «Зачем?»

Я не знала, что скажу ему при встрече. Не знала, смогу ли смотреть в глаза, смогу ли прикоснуться к нему или, наоборот, потребую уйти навсегда. Мне хотелось одновременно кричать на Валеру, обнять его и никогда больше не слышать его голоса.

Поздним вечером в дверь постучали.

Я сразу поняла, кто это. Я подошла к прихожей, но открывать не стала. Просто стояла по другую сторону двери, сжимая пальцы и слушая его дыхание.

— Маленькая... Ну открой, — с досадой и усталостью попросил Валера.

Я молчала. Только тихо втянула воздух, пытаясь не расплакаться.

— Я не знал, что так будет, Крис, — продолжил Турбо. Его голос звучал глухо. — Я не думал, что Марат окажется там. Я хотел только с Ильёй разобраться.

За дверью снова повисла тишина.

— Ладно, — наконец сказал Валера. — Я буду ждать у себя. Приходи, когда сможешь.

Он не стал стучать сильнее, не начал кричать и не пытался открыть дверь силой. Через несколько секунд я услышала его шаги на лестнице.

Я собиралась остаться дома. Действительно собиралась. Мне казалось, что так будет правильно: не идти к нему, не позволять снова говорить красивыми словами и прятать за ними страшные поступки.

Но руки сами потянулись к пальто.

Я тихо обулась, стараясь не разбудить родителей, и вышла из квартиры. Несколько секунд я стояла на лестничной площадке, глядя вниз, туда, где исчез Валера.

Затем всё-таки пошла следом.

Я не знала, хочу ли простить его. Не знала, смогу ли после этого остаться рядом. Но бороться с желанием высказать ему всё — потребовать объяснений и задать главный вопрос — я больше не могла.

Зачем, Валер?

И с этим вопросом я направилась к его дому.

* * *

Валера открыл дверь почти сразу, словно всё это время стоял в коридоре, ожидая меня. Он ничего не сказал. Просто молча смотрел на мое бледное лицо, на покрасневшие от слёз глаза и искусанные в кровь губы.

По дороге сюда я прокрутила в голове тысячу сценариев. Я собиралась кричать, швырять в него обвинения, требовать ответов, выплёскивать всю накопившуюся за сутки боль и злость. Но стоило мне оказаться перед ним — вся ярость куда-то испарилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

В моей голове словно диафильмом пронеслись картины последних месяцев:

— бесконечные ссоры родителей из-за него;

— запуганный, шарахающийся от каждого шороха Лёша, который теперь обходил меня за километр;

— Машка, над которой смеётся весь район и чья жизнь теперь окончательно сломана;

— Сутулый, загремевший в больницу после того самого жестокого избиения из-за кражи, где на его свежие синяки наложились новые;

— Марат, который лежит в соседней комнате, уставившись в потолок, потерявший всё, чем дорожил;

— Вова, от которого отвернулась половина конторы, выбравшая сторону Кащея;

— и Валера. Стоящий прямо передо мной. Тот самый Валера, с которым я делила самые светлые воспоминания.

От этой тяжести горло снова сдавило спазмом, и глаза наполнились новой, горячей пеленой слёз.

Турбо понял всё без слов. Он медленно шагнул за порог, выходя в прохладный полумрак подъезда. Не говоря ни единого оправдания — зная, что никакие слова уже не смогут склеить разбитое — он бережно, но крепко прижал меня к себе, утыкаясь носом в мою макушку.

Я не сопротивлялась. Я больше не могла бороться. Уставшая, опустошенная, я просто уткнулась лицом в его старую олимпийку, которая пахла табаком, холодом и им самим — таким родным и одновременно чужим.

Когда-то, только вернувшись из Москвы, я упрямо твердила ему: «Ты совсем не изменился, Валер».

Как же сильно я тогда ошибалась.

Он не просто изменился. Улица переломала его окончательно, вытравила всё мягкое, сделав его характер ещё жестче, темнее и опаснее с каждым прожитым годом. И теперь этот человек держал меня своих руках, пока я не знала, как с этим жить.

Я закрыла глаза, глубоко вдыхая его запах. В этот момент в моей измученной голове бился лишь один неразрешимый вопрос, на который не было ответа:

Забыть — нельзя помнить.

Или всё-таки... забыть нельзя — помнить?

история завершена.

|новый фф ожидается в течение 5ти дней