Глава 17. Зима близко
Осень вступила в свои права. Москва покрылась золотом, воздух стал прозрачным и холодным. Адель и Лаурита гуляли по парку, собирали кленовые листья и строили планы на зиму.
— Поехали куда-нибудь? — предложила Лаурита. — В горы. Или к морю. Просто вырвемся из этого бесконечного города.
— У меня стримы, у тебя съёмки...
— Найдутся другие стримы и другие съёмки. А время, проведённое вместе, не вернёшь.
Адель задумалась. Лаурита была права — они так увлеклись работой и решением проблем, что забывали отдыхать. Забывали быть просто парой.
— Давай на Новый год, — сказала она. — Снимем домик где-нибудь. Вдвоём.
— Без Виолетты? — усмехнулась Лаурита. — Ты выдержишь?
— Выдержу. Я люблю её, но иногда хочется побыть только с тобой.
Лаурита просияла. Это было то, чего она ждала — не подарков, не громких слов, а тихого обещания, что они будут вместе. Что есть завтра, и послезавтра, и целая жизнь впереди.
Но жизнь, как всегда, внесла коррективы.
В середине октября позвонила мать Адели. Не с криками, не с упрёками — спокойно, даже устало.
— Приезжай, — сказала она. — Поговорить.
Адель колебалась три дня. Лаурита советовала не ехать одной, но Адель отказалась от сопровождения: «Это мой разговор. Я должна сама».
Она взяла билет на поезд и уехала в свой родной город — маленький, серый, где все друг друга знают и все обо всех судачат.
Дома её встретили тишиной. Отец сидел в кресле с газетой, даже не поднял головы. Мать накрывала на стол — просто, без праздника.
— Садись, — сказала она.
Адель села. Разговор не клеился минут десять. Потом мать заговорила:
— Я смотрела твой стрим.
Адель напряглась.
— Не перебивай. — Мать отставила чашку. — Я смотрела. И я... я не знаю, что сказать. Ты моя дочь. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Но я не понимаю, как это — с девушкой.
— Мама...
— Дай договорить. Я не принимаю твоего выбора. Может, никогда не приму. Но я не хочу тебя терять. Ты мой ребёнок. И если ты говоришь, что любишь эту... модель... то кто я, чтобы запрещать?
Адель смотрела на мать, и впервые за много лет видела в её глазах не осуждение, а растерянность. Маленькую, испуганную растерянность пожилой женщины, которая не понимает мир, в котором живёт её дочь.
— Спасибо, — тихо сказала Адель. — Мне ничего больше не нужно.
Они не обнялись. Не расплакались. Но что-то сдвинулось — ледяная глыба между ними дала трещину.
Отец не сказал ни слова за весь вечер. Но когда Адель уходила, он молча положил в её сумку пакет с домашними пирожками. Это было больше, чем любые слова.