Глава 11
В понедельник Диана появилась в клубе в платье, которое, казалось, было соткано из тумана. Полупрозрачная ткань цвета тёмного вина едва скрывала очертания её фигуры, просвечивало изысканное чёрное бельё. Волосы струились по плечам, глаза блестели вызовом.
Егор, увидев её, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он пытался сосредоточиться на отчётах, но взгляд то и дело скользил в сторону Дианы. Она двигалась по залу с царственной грацией, отдавала распоряжения, проверяла детали — и каждый её жест, каждый поворот головы словно специально дразнили его.
Через час она вошла в его кабинет — уверенно, не скрываясь. Дверь тихо щёлкнула за её спиной.
— Егор Дмитриевич, — её голос звучал ровно, почти насмешливо. — Нужно ваше одобрение на финальный дизайн бара.
Она положила папку на стол и слегка наклонилась, чтобы развернуть эскизы. Платье задралось, приоткрывая край чулка. Егор резко встал. Терпение лопнуло.
Он молча обошёл стол и закрыл дверь на ключ. Затем медленно повернулся к Диане. В его глазах больше не было растерянности — только решимость и сдерживаемая страсть. Он выглядел как хищник, который наконец загнал добычу в угол.
Диана попятилась, пока не упёрлась в край стола. Её дыхание участилось, но она не опустила взгляд.
— Что вы делаете? — тихо спросила она, хотя в голосе не было страха — только вызов.
— То, что должен был сделать ещё тогда, — глухо ответил Егор. — Перестать играть в игры.
Он подошёл вплотную, но не прикоснулся. Стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала прерывистое дыхание.
— Вы сами провоцируете меня, — продолжил он. — Каждый день. Каждый взгляд. Каждое платье. Вы хотите, чтобы я видел в вас профессионала, но одеваетесь так, будто бросаете мне вызов.
— А если это и есть вызов? — Диана подняла подбородок. — Что тогда?
— Тогда я его принимаю, — он наконец коснулся её плеча — медленно, почти невесомо. — Но предупреждаю: я больше не стану сдерживаться.
Егор резко притянул Диану к себе — без прежней осторожности, с силой, в которой читалась вся накопившаяся за дни мучительного напряжения страсть. Его губы впились в её рот — не нежно, а требовательно, почти жестоко, словно он хотел наказать её за все эти взгляды, за каждое провокационное платье, за ту игру, которую она вела.
Диана на мгновение замерла, но уже в следующее мгновение ответила на поцелуй с не меньшей яростью. Её пальцы вцепились в его рубашку, сминая ткань, будто она хотела разорвать барьер между ними так же решительно, как он разрушил последние остатки их притворства.
— Наконец‑то, — выдохнула она, когда он на миг отстранился, и в её голосе прозвучало не раскаяние, а торжество. — Вы больше не сдерживаетесь.
— И не собираюсь, — хрипло ответил Егор, скользя руками вдоль её спины, ощущая, как под тонкими слоями ткани вздрагивает её тело. — Вы хотели игры? Теперь правила устанавливаю я.
Он резко развернул её лицом к столу, прижал к краю, не давая возможности отстраниться. Диана почувствовала, как его дыхание опалило шею, когда он склонился ближе, а его пальцы скользнули вдоль позвоночника, вызывая волну дрожи.
— Вы дразнили меня, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе больше не было гнева — только обжигающая страсть. — Теперь вы получите то, чего добивались.
Она хотела ответить колкостью, но слова застряли в горле, когда его губы коснулись её шеи, а руки уверенно избавили её от лишних преград. Вместо насмешки с её губ сорвался прерывистый вздох — первый знак того, что её броня дала трещину.
Егор замер на мгновение, давая ей шанс остановиться, но Диана, вместо того чтобы оттолкнуть его, чуть откинула голову, подставляясь под его прикосновения. Её пальцы нащупали пуговицы его рубашки, торопливо расстёгивая их — теперь уже она задавала темп.
— Так вот какие вы, когда перестаёте притворяться, — прошептала она, чувствуя, как его дыхание сбивается от её движений.
— А вы? — он резко развернул её к себе, заглядывая в глаза. — Вы тоже больше не играете?
В её взгляде больше не было вызова — только искреннее желание, которое она больше не пыталась скрывать.
— Нет, — тихо ответила она. — Больше никаких игр.
Его следующий поцелуй уже не был наказанием — он стал признанием. Страсть, которая долго копилась за фасадом их противостояния, наконец вырвалась на свободу, сметая все барьеры.
Время потеряло смысл. В кабинете больше не существовало ни ролей, ни масок — только два человека, которые слишком долго отрицали то, что было между ними неизбежно.