Стекло между нами|16+|[Черновик]

Зима пришла в Сет не снегом - снега здесь почти не бывает, только редкие крупинки, которые тают, не долетев до земли. Она пришла ветром. Мистраль дул с севера, холодный, злой, сбивающий с ног, как пьяный матрос. Он завывал в щелях, стучал ставнями, срывал крыши с сараев, заставлял море пениться и выплёвывать на берег обломки рыбацких лодок. Рыбаки говорили, что такой зимы не было двадцать лет. Старики крестились и вспоминали войну. Я говорил, что такая зима была у меня внутри - всегда. Холодная. Пустая. Бесконечная.

Луна переехала ко мне. Не официально - так, по-тихому, как кошка, которая сначала приходит только поесть, а потом остаётся навсегда.

Сначала её вещи появились в моей комнате - книги на тумбочке, лаванда на подоконнике, уголь на столе, её любимая кружка с трещиной, которую она отказывалась выбрасывать. Потом она стала оставаться на ночь. Потом - на выходные. Потом мать спросила за завтраком: «Она теперь у нас живёт?» Я ответил: «Кажется, да». Мать вздохнула - тем особым вздохом, которым вздыхают матери, когда понимают, что их дети выросли и больше не принадлежат им. И ничего не сказала. Только купила вторую кружку с дельфином, как у меня.

- Твоя мать добрая, - сказала Луна.

- Она устала. Устала бояться за меня. Устала готовить блины, которые я не ем. Устала быть сильной, когда хочется плакать.

- Все матери устают. И дочери тоже.

Мы спали в моей комнате. Стены больше не давили. Я привык к ним. Или перестал бояться. Или просто - Луна была рядом, и это делало любую комнату не тюрьмой, а домом. Даже мою бывшую палату. Даже девять квадратных метров. Даже стены, которые когда-то дышали смертью.

- Ты боишься? - спросил я однажды ночью. Ветер выл за окном, ставни хлопали, где-то на улице что-то упало и разбилось.

- Чего?

- Зимы. Холода. Мистраля. Того, что мы не переживём это.

- Я боюсь не зимы. Я боюсь, что мы не переживём её. Что ветер сломает нас. Что холод заморозит наши чувства. Что мы превратимся в две статуи, которые сидят в беседке и смотрят на звёзды, но не чувствуют друг друга.

- Не заморозит.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что я буду держать тебя за руку. Даже если пальцы замёрзнут и побелеют. Даже если их придётся отрезать. Как твою руку.

- Ты жестокий, - сказала она. Но без злости.

- Я честный.

Она прижалась ко мне. Её культя уткнулась мне в живот.

- Ты дурак.

- Я знаю.

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

В декабре мы поехали на рождественский рынок в Монпелье. Луна не была в Монпелье три года. С тех пор как ей ампутировали руку. С тех пор как она заперлась в доме. Город был большим - слишком большим, слишком шумным, слишком полным людей, машин, огней, запахов. Она держалась за меня, как за спасательный круг, как за перила на лестнице, как за последнюю надежду.

- Я боюсь, - сказала она, когда мы вышли из поезда.

- Я здесь.

- Здесь слишком много людей. Они смотрят.

- Пусть смотрят. Ты красивая.

- Ты говоришь это каждой встречной?

- Только тебе.

Она не улыбнулась. Но разжала пальцы. Немного.

Мы шли между рядами - палатки с глинтвейном, ёлочные игрушки, вязаные шарфы, имбирные пряники в форме сердец. Запах корицы и мандаринов смешивался с запахом дождя и мокрой шерсти. Где-то играла музыка - старая французская песня про любовь и море.

- Хочешь выпить? - спросил я.

- Глинтвейн? Он горячий. Я обожгу язык.

- Я подую.

- Ты дурак.

- Я знаю.

Мы пили глинтвейн из бумажных стаканчиков, смотрели на ёлку - огромную, в огнях, похожую на новогоднюю открытку из детства. Луна улыбалась. По-настоящему. Впервые за долгое время. Улыбалась не уголками губ - всем лицом, глазами, душой.

- Я счастлива, - сказала она.

- Я тоже.

- Не ври.

- Я не умею врать. Ты знаешь.

Она поцеловала меня. Прямо на площади, среди сотен людей, под ёлкой, под звёздами, которые не были видны из-за огней. Никто не смотрел. Но если бы смотрели - мне было бы всё равно. Пусть смотрят. Пусть видят, как выглядит счастье. Оно выглядит как девушка с одной рукой и парень, который мёрз на её крыльце три дня.

- Спасибо, - сказала она.

- За что?

- За то, что вытащил меня сюда. За то, что не дал замёрзнуть. За то, что держишь за руку, даже когда моя рука не держит тебя в ответ.

- Твоя рука держит. По-другому. Не пальцами. Не ладонью. Чем-то другим.

- Чем?

- Сердцем. Твоё сердце держит моё. Как якорь. Не даёт уплыть.

Она заплакала. Но не от боли - от чего-то другого. От того, что мы были здесь. Вместе. Живые. Под ёлкой. Среди огней. Среди людей, которые не знали наших историй и не должны были знать.

- Я люблю тебя, - сказала она.

- Я люблю тебя.

В январе Луна заболела. Не сильно - простуда, температура, кашель, красное горло. Обычная зимняя болячка, которой болеют все. Но для неё, с её иммунитетом, уничтоженным химией, с её историей, с её телом, которое уже однажды подвело её, это было страшно. Страшнее, чем канал. Страшнее, чем море. Страшнее, чем гора. Она боялась, что болезнь вернётся. Что рак вернётся. Что она снова потеряет руку - или ногу, или лёгкое, или что-то ещё, без чего нельзя жить. Или саму жизнь.

- Я не хочу умирать, - сказала она. Сказала - не в первый раз. Но в этот раз в её голосе была не паника, а тихая, спокойная уверенность.

- Ты не умрёшь.

- Откуда ты знаешь? Ты не врач. Ты не Бог. Ты просто мальчик, который спит в беседке.

- Я Люка. Этого достаточно.

Она хотела спорить, но закашлялась. Я подал ей стакан воды.

- Пей. И не говори глупости.

- Ты говоришь глупости. Я говорю правду.

- Правда в том, что ты сильная. Ты пережила ампутацию. Ты пережила химию. Ты пережила четырнадцать месяцев взаперти. Ты переживёшь и простуду.

- А если нет?

- Я всё равно буду рядом. Даже если ты умрёшь. Я буду сидеть на твоей могиле и пить чай. Зелёный с жасмином. И рассказывать тебе, как прошёл день.

- Ты ненормальный.

- Я знаю.

Я ухаживал за ней - поил чаем с мёдом, менял компрессы, сидел рядом, когда она не могла уснуть из-за кашля, читал вслух книги, которые она выбирала наугад, потому что у неё не было сил держать страницы. Мать приносила суп - куриный, с лапшой, по особому рецепту. Оставляла на столе, не мешала. Только иногда заглядывала в комнату, качала головой и уходила.

Рыбак с серьгой звонил каждый день. Узнавал, как дела. Требовал передать трубку Луне.

- Держись, мадемуазель, - говорил он. - Море не отпускает своих. А ты - морская. Я видел, как ты плаваешь. Чайка, а не девушка.

- Я не море. Я не чайка. Я просто Луна.

- А Луна - это спутник. Он никуда не падает. Потому что его держит небо.

- А кто держит небо?

- Небо само себя держит. Как ты. Держись. Держись.

Через неделю она встала. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами. Но живая.

- Я жива, - сказала она.

- Ты жива.

- Я люблю тебя.

- Я знаю.

Мы сидели на крыльце - она в моей куртке, я в свитере, который связала мать. Мистраль утих. Небо было бледным, но чистым, как выстиранная простыня. Солнце светило, но не грело.

- Люка, - сказала она.

- Да?

- Ты боишься будущего? Не завтра. Не послезавтра. А того, что будет через год. Через десять лет. Через всю жизнь.

- Боюсь. Каждый день. Каждую ночь.

- И что тебя держит?

- Ты.

- А если меня не будет?

- Ты будешь. Ты всегда будешь. Даже если уйдёшь. Ты останешься в моих звёздах. В моём море. В моей беседке.

Она улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась.

- Тогда я буду управлять осторожно. Чтобы не разбить.

- Не разобьёшь. Я уже разбитый. Меня склеили в больнице. Плохо. Криво. Но держится.

- Тогда я склею тебя заново. Хорошо. Ровно. Крепко.

- А ты? Кто склеит тебя?

- Ты. Ты уже склеил. Теперь я просто сохну.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными - холоднее обычного. Но я не жаловался. Я держал.

Мы сидели на крыльце до вечера. Смотрели, как солнце садится за крыши, как зажигаются фонари, как город засыпает - медленно, неохотно, как старик, который знает, что завтра ему снова вставать.

- Завтра мы пойдём к морю, - сказала Луна.

- Завтра - да. Если ты будешь чувствовать себя хорошо.

- Я буду чувствовать себя хорошо. Я обещаю.

- Не обещай. Обещания - это ложь. Просто будь. Просто живи. Просто дыши.

- Ты философ?

- Я выживший.

Она закрыла глаза. Прислонилась к моему плечу. Её дыхание стало ровным, спокойным.

Я смотрел на неё - спокойную, живую, настоящую. И думал о том, что зима не вечна. Что ветер утихнет. Что мороз отступит. Что когда-нибудь - не сейчас, но когда-нибудь - станет тепло.

Весна придёт. Она всегда приходит. Даже если кажется, что зима будет длиться вечно. Даже если мистраль сбивает с ног. Даже если море серое, а небо низкое. Весна придёт.

Я знал это.

Потому что Луна была моей весной.