Стекло между нами|16+|[Черновик]

Мы встречались на крыше каждый вечер.

Это стало ритуалом. В 18:00 я выходил из дома с термосом - кофе через день, чай через день - и шёл к гаражам. Лестница скрипела под моими ногами, но я уже привык к этому звуку. Он перестал меня пугать. Как и высота. Как и то, что я сижу на крыше, а не в беседке.

Луна всегда ждала.

Она сидела на подоконнике, поджав ноги, укутанная в тот самый плед. Вблизи - не вблизи, но ближе, чем когда-либо - я видел её лицо. Острые скулы. Тёмные круги под глазами. Бледную кожу, почти прозрачную, как бумага.

Она была красивой.

Не так, как девушки на обложках глянца. А так, как старая фотография - выцветшая, потрёпанная, но от этого ещё более настоящая.

- Ты опять смотришь, - сказала она на третий вечер.

- А ты опять прячешь руку.

Она опустила глаза. Плед лежал на её коленях, прикрывая левую сторону. Я не видел культю с того первого раза. Она прятала её, как тайну.

- Не прячу, - сказала она тихо. - Просто... не показываю.

- В чём разница?

- В том, что я не стыжусь. Я просто устала от того, как люди смотрят.

- А я как смотрю?

Она подняла глаза.

- Как на человека.

- Потому что ты человек.

Она не ответила. Отпила кофе из стаканчика. Скривилась - кофе был горьким, даже с сахаром. Она каждый раз кривилась. Но пила.

- Расскажи про беседку, - сказала она.

Это был наш уговор. Каждый вечер - одна история. Я рассказывал про себя. Она - про себя. Медленно, по кусочкам, как будто мы собирали пазл, в котором не хватало половины деталей.

Я отпил чай. Посмотрел на небо. Начинало темнеть.

- После химии я не мог спать в своей комнате, - начал я. - Стены давили. Я просыпался от того, что мне казалось - потолок опускается. Как в том фильме ужасов, где комната сжимается и давит людей.

- Я не смотрю ужасы, - сказала Луна.

- И правильно. Жизнь страшнее.

Она не улыбнулась. Но я видел, что она слушает.

- Я лежал в больнице полгода, - продолжал я. - Маленькая палата. Две койки. Сосед справа умер в марте. Я не помню - я был в реанимации. Но мать рассказала. Сказала, что у него была лейкемия, как у меня, только стадия дальше. Мы с ним никогда не разговаривали. Он не мог говорить - дышал через трубку. Но я слышал, как он дышит. Ночью. Этот звук... хриплый, мокрый. Как будто внутри него кто-то тонул.

- Не надо, - сказала Луна.

- Не надо?

- Не надо рассказывать, если больно.

- Если не рассказывать, то боль остаётся внутри.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

- Тогда рассказывай.

- Палата была маленькой. Девять квадратных метров. Две койки, тумбочка, капельница. И стены. Белые. Гладкие. Без окон - окно было, но оно выходило в коридор, а не на улицу. Я не видел солнца три месяца. Только лампы дневного света. Они жужжали. По ночам я считал жужжание. И писки приборов.

Я замолчал. Кофе в моём стаканчике остыл.

- Когда я вышел из больницы, моя комната показалась мне копией той палаты. Те же девять квадратных метров. Те же стены. Только кровать другая и обои светлее. Я зашёл туда - и не смог дышать. Сердце заколотилось. Пот залил глаза. Я выбежал в сад и не мог остановиться.

- Паническая атака, - сказала Луна.

- Да. Психолог назвала это «посттравматическим стрессом». Сказала, что нужно время. Но время не помогало. Я перепробовал всё - спал на диване в гостиной, спал в машине отца, спал на полу в коридоре. Везде было тесно. Везде были стены.

- А в беседке?

- В беседке нет одной стены. Только три. И небо вместо потолка. Я могу смотреть на звёзды, когда не могу уснуть. Могу считать не писки приборов, а самолёты. Могу дышать.

- Не холодно?

- Холодно. Но это лучше, чем задыхаться.

Она молчала. Потом откинула плед - не до конца, но достаточно, чтобы я увидел её левую руку. Культю. Ровный срез чуть выше локтя, покрытый бледной, чуть розовой кожей.

- Остеосаркома, - сказала она. - Рак кости. Мне ампутировали руку два года назад. Я лежала в больнице восемь месяцев. Палата была большая - четыре койки. Но я всё равно чувствовала себя запертой. Не из-за стен. Из-за того, что я не могла выйти. Не могла убежать от того, что я теперь... неполная.

- Ты не неполная, - сказал я.

- Я знаю. Но тогда я так думала. И иногда до сих пор так думаю. Поэтому я не выхожу из дома.

- Из-за руки?

- Из-за того, как люди смотрят. Сначала смотрят на лицо. Потом опускают глаза. Потом замечают. И я вижу, как меняется их взгляд. Сначала любопытство. Потом жалость. Потом облегчение - что это случилось не с ними.

Она говорила спокойно. Без надрыва. Без слёз.

- Я носила протез полгода. Силиконовый, с кистью. Он выглядел как настоящий. Я думала, что так будет легче. Но легче не стало. Потому что я знала, что это не моя рука. И каждый раз, когда я смотрела на неё, я вспоминала ту, что мне отрезали. Поэтому я перестала носить протез. И перестала выходить.

- А что ты делаешь дома?

- Смотрю в окно. Читаю. Рисую.

- Что рисуешь?

- Всё, что вижу из окна. Улицу. Деревья. Людей. Тебя.

Я замер.

- Ты рисуешь меня?

- Я рисую человека, который сидит на скамейке напротив и смотрит на моё окно. Я не знала, что тебя зовут Люка. Поэтому называла его «парень из беседки».

- А теперь знаешь.

- Теперь знаю. И всё равно рисую.

Она улыбнулась. В первый раз. Не широко, не открыто - уголками губ. Но я видел.

Я смотрел на неё.

Она смотрела на меня.

Между нами было стекло. Двадцать сантиметров воздуха и миллиметр хрупкой преграды, которую мы оба боялись разбить.

На пятый вечер я принёс с собой два кофе и один пакетик печенья - шоколадного, с начинкой, такие же, какими Лео угощал меня в больнице. Луна посмотрела на печенье и сказала:

- Я не ем сладкое.

- Почему?

- В больнице меня кормили чем-то похожим. После химии всё равно не чувствуешь вкуса. Зачем мучиться?

- Чтобы напомнить себе, что ты жива.

Она взяла печенье. Откусила маленький кусочек. Пожевала.

- Не чувствую вкуса.

- Не важно. Ты же его ешь.

Она доела. Вытерла крошки с губ.

- Ты странный, Люка.

- Я знаю.

- Ты не спросил, почему я перестала выходить.

- Ты сама расскажешь, когда будешь готова.

- А если не буду готова никогда?

- Тогда будем пить кофе и смотреть друг на друга через стекло до конца жизни.

Она хотела что-то сказать. Но передумала. Отвернулась к окну. Я видел её профиль - тонкий нос, длинные ресницы, тень от волос, падающую на шею.

- А что, если я предложу тебе сделку? - сказала она.

- Какую?

Она повернулась ко мне. В её глазах горел тот самый свет - не электрический, а какой-то другой. Опасный. Манящий.

- Ты боишься маленьких комнат. Моя комната - девять квадратных метров. Ровно как твоя палата. Если ты зайдёшь в неё и не сломаешься...

- То что?

- То я выйду на улицу.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Между нами было стекло.

- Ты серьёзно?

- Серьёзно.

- Я боюсь.

- Я тоже боюсь.

- Но ты предлагаешь?

- Потому что я устала бояться.

Она протянула руку - правую, не левую - и прижала ладонь к стеклу. Я видел отпечатки её пальцев. Пять тонких линий.

- Завтра в полночь, - сказала она. - Я спущу тебе ключ.

- А если я не смогу?

- Если ты не сможешь, то я не выйду. И мы останемся здесь - ты в беседке, я в окне. До конца жизни.

Я смотрел на её ладонь на стекле.

Потом поднял свою.

Прижал к стеклу с другой стороны.

Наши пальцы не встретились. Между ними был миллиметр стекла. Но мне показалось - я чувствую тепло.

- Завтра в полночь, - сказал я.

Она кивнула.

Я слез с крыши.

Лестница скрипела. Ноги дрожали. Но не от высоты.

В ту ночь я лежал в беседке, смотрел на звёзды и думал: завтра я переступлю порог. Завтра я войду в комнату, которая похожа на мою палату. Завтра я посмотрю в глаза своему страху.

Или сбегу.

Как всегда.

Но я устал бегать.

Я устал спать в беседке. Я устал бояться стен. Я устал быть тем, кто выжил, но не научился жить.

Завтра - или никогда.