Стекло между нами|16+|[Черновик]

Я просыпаюсь от того, что ветер сбил одеяло.

Снова.

В беседке холодно. Всегда холодно. Даже в июле, когда город плавится от жары и туристы с визгом прыгают в каналы, здесь, под старым деревянным навесом, утром пахнет сыростью и прошлогодними листьями. Я натягиваю спальник до подбородка, смотрю на небо.

Надо мной — кусок утреннего неба. Серовато-голубого, с редкими полосами облаков. Никакого потолка. Никаких стен. Только открытое пространство, ветер, который дует с моря (я его не вижу, но чувствую — соль на губах), и звуки города, просыпающегося где-то за забором.

Это место — единственное, где я могу спать.

Три стены у беседки есть. Четвертой нет. Открытый проем смотрит в сад. Мама называет это «романтикой», но она никогда здесь не ночевала. Она спит в доме, в тепле, под нормальной крышей. А я каждую ночь сворачиваюсь калачиком на старом матрасе, который мы вытащили из гостевой комнаты, и слушаю, как скрипят доски.

Лучше скрип досок, чем тишина больничной палаты.

Там тишина была другой. Плотной. Она давила на уши, как вода на глубине. А по ночам — писк приборов. Раз в минуту. Раз в минуту. Раз в минуту. Ты считаешь эти писки, потому что они означают, что сердце еще бьется. Твое. Или соседа справа.

Сосед справа перестал пищать в марте.

Я тогда еще лежал в реанимации и ничего не помню. Мать рассказывала. Сказала, что я был между жизнью и смертью три раза. Что врачи вытащили меня с того света за шкирку. Что я ничего не должен помнить, потому что меня держали на седативных.

Я ничего и не помню.

Но моя комната в доме — помнит.

— Люка! Завтрак!

Голос матери бьет по нервам. Слишком громкий для семи утра. Слишком бодрый. Она старается. С тех пор как я выписался, она старается изо всех сил — готовит мои любимые блины (у меня нет любимых блинов), говорит бодрым голосом (меня тошнит от бодрости), не плачет при мне (я слышу, как она плачет ночью, когда думает, что я в беседке слишком далеко, чтобы услышать).

Я слышу.

Я все слышу.

— Иду, — говорю я в пустоту.

Не иду. Сижу на матрасе, смотрю на свои руки. Бледные. Худые. Вены просвечивают — после химии они стали слишком заметными. Как будто под кожей у меня не кровь, а синие чернила.

Я провожу пальцем по шраму на груди. Порт-система стояла здесь. Маленький порт, через который в меня лили химию. Теперь его нет — сняли через два месяца после ремиссии. Но шрам остался. Мать говорит, что он почти незаметен. Врет.

Все врут.

Кроме, может быть, девушки в окне напротив.

Я вижу ее каждый день, когда иду в школу.

Не каждый день. Несколько раз. Но запомнил.

Она сидит на подоконнике второго этажа, в доме через улицу. Окно без штор — просто стекло, за которым иногда появляется силуэт. Она смотрит наружу. Не двигается. Просто смотрит.

В первый раз я махнул ей.

Она исчезла.

Не махнула в ответ. Не улыбнулась. Просто — раз — и нет.

Я решил, что привиделось. Но на следующий день она снова была там. И на следующий. Та же поза: поджатые ноги, руки под пледом (почему плед в июле?), взгляд в никуда.

Я не махал больше. Просто смотрел.

В какой-то момент мне показалось, что она смотрит в ответ. Не на улицу. Не на прохожих. А на меня. Прямо в глаза, через улицу, через стекло.

Но это, наверное, тоже показалось.

— Люка! Остынет!

— Иду!

Я встаю. Матрас скрипит. Пол беседки холодный — доски не держат тепло. Я натягиваю старую толстовку (ту, что до химии, теперь она висит на мне как мешок) и иду в дом через сад.

Босиком по траве.

Мать говорит, что я простужусь. Но я не простужаюсь. Иммунитет после болезни — как бронежилет. Остальное тело разваливается, но простуда не берет.

Дом встречает меня запахами. Кофе. Блины. И еще чем-то сладким — мать испекла пирог. Снова.

— Ты не обязан это есть, — говорит она, даже не оборачиваясь. Стоит у плиты в старом халате, волосы собраны в пучок. Спина прямая. Она держится молодцом. Всегда держится молодцом.

— Знаю.

— Я просто хотела...

— Я знаю, мам.

Я сажусь за стол. Блины выложены горкой. Масло уже растаяло и стекло на тарелку. Я беру один. Жую. Не чувствую вкуса. Я вообще плохо чувствую вкус после химии.

— Ты сегодня в школу? — спрашивает она.

— Да.

Она кивает. Не смотрит на меня.

Я знаю, что она хочет спросить: «Ты уверен? Тебе не тяжело? Может, останешься дома?» Но не спрашивает. Потому что если спросит — я останусь. А оставаться дома — значит сходить с ума в четырех стенах, которые давят на череп.

— Я пойду, — говорю я, доедая блин.

— Удачи.

Я беру рюкзак - легкий — я почти ничего не ношу - и выхожу через черный ход. Так короче до улицы.

Сад. Калитка. Улица.

Сет просыпается.

Наш дом стоит на тихой улице в старом районе, недалеко от канала. Рыбацкие домики, крашеные ставни, узкие проходы между зданиями. В воздухе пахнет солью и рыбой — порт близко. Чайки орут как сумасшедшие. Где-то вдалеке сигналит машина.

Я иду по тротуару, смотрю под ноги, чтобы не встретиться взглядом с одноклассниками. Если не смотреть на них — они как будто не существуют.

Странно.

Четыре месяца назад я мечтал выйти из больницы. Мечтал о нормальной жизни. О школе. О друзьях.

А теперь друзья — это люди, которые шлют мне сообщения «как ты?», а когда я пишу «нормально» — замолкают на неделю.

Потому что «нормально» от того, кто был между жизнью и смертью, звучит как ложь.

Или как напоминание.

Им неудобно. Я напоминаю им, что дети тоже умирают.

Поэтому они отворачиваются.

Я их не виню.

Я прохожу мимо ее дома.

Старое здание с облупившейся штукатуркой. На первом этаже — пустующая пекарня (вывеска еще висит, но стекла заклеены газетами). Входная дверь с домофоном. На втором этаже — два окна. Одно зашторено. Второе — открыто.

В нем — она.

Сегодня она в серой футболке. Волосы темные, длинные, собраны в хвост. Лицо бледное, как у меня. Она сидит на подоконнике, поджав ноги.

Плед лежит рядом.

Я смотрю на нее.

Она не поворачивает голову, но я вижу, как меняется ее лицо. Она меня заметила.

— Привет, — говорю я.

Глупо. Она не слышит — между нами улица, открытое окно и утренний шум.

Но она кивает.

Кивает!

Мое сердце делает кульбит. Я не понимаю почему. Не знаю эту девушку. Не знаю даже ее имени. Но тот факт, что она кивнула, что она меня заметила — это единственное, что случилось со мной за последние четыре месяца.

Кроме страха.

Страх случался со мной каждый день.

А тут — кивок.

— Удачи в школе, — говорю я опять.

Она чуть заметно улыбается.

Я иду дальше.

Школа встречает меня запахом дезинфекции.

Этот запах убивает меня больше всего.

Не химия. Не капельницы. А этот сладковато-едкий запах, которым моют полы в коридорах. Он такой же, как в больнице.

Я захожу внутрь.

Толпа. Узкие коридоры. Стены с белой краской — такие же, как в онкоцентре.

Сердце начинает биться быстрее. Не от страха — от чего-то древнего, животного. Тело помнит, даже если мозг говорит, что все в порядке. Тело помнит палату. Койку. Капельницу.

Тело помнит смерть соседа справа.

Я замираю у входа.

— Люка!

Меня окликают. Я не поворачиваюсь. Не хочу отвечать.

— Люка, ты идешь?

Голос знакомый. Лео. Я узнаю его по походке — спокойной, чуть раскачивающейся. Лео единственный, кто говорит со мной как с человеком, а не как с хрупкой вазой.

— Иду, — говорю я, не оборачиваясь.

Он подходит. Останавливается рядом. Смотрит на меня сбоку.

— Бледный.

— Всегда был бледным.

— Бледнее обычного.

Я пожимаю плечами.

— Забери меня отсюда, — говорю я тихо.

— Куда?

— К каналу.

Он не спрашивает зачем. Не уговаривает остаться. Просто берет меня за локоть и выводит наружу.

Мы идем к каналу не напрямик, а кружным путем — через старый рынок, где по утрам торгуют рыбой. Лео знает, что я не люблю толпу. Он вообще много чего знает без слов. Мы дружили до болезни. Не близко — просто учились в одном классе, сидели за соседними партами. А после он стал приходить в больницу. Раз в неделю. С комиксами и энергетиками, которые мне нельзя было пить. Он пил их сам, а я смотрел.

— Ты сегодня вообще спал? — спрашивает Лео, пока мы обходим лотки с креветками.

— Спал.

— В беседке?

— В беседке.

— А когда уже в комнату вернешься?

— Никогда.

Он не давит. Просто кивает.

Мы выходим к каналу. Сет называют французской Венецией, но это неправда. В Венеции пахнет дорогими духами и старыми деньгами. Здесь пахнет рыбой, соляркой и свободой. Каналы узкие, вода темная, по бокам — разноцветные домики с облупившейся краской. Настоящие. Не для туристов.

Мы садимся на бетонный парапет. Я свешиваю ноги к воде. Лео садится рядом, но ноги не свешивает — боится упасть. Это смешно, потому что он выше меня на голову и шире в плечах. Бывший полузащитник школьной регбийной команды, между прочим.

— Ты видел новости? — спрашивает он.

— Нет. Я не смотрю новости.

— Зря. Мир рушится, а ты в беседке спишь.

— Пусть рушится. Мне некуда падать.

Лео смотрит на меня с удивлением. Это одна из моих лучших шуток — она звучит как больная, но если подумать, то в ней есть смысл. Когда ты уже был на дне, падать дальше не страшно. Страшно снова оказаться в закрытом пространстве.

— Как психолог? — меняет он тему.

— Сказала, что у меня прорыв.

— Какой?

— Я пошел в школу.

— Ты зашел в школу и сразу вышел.

— Это прорыв. В прошлый раз я даже до двери не дошел.

Лео усмехается.

— Ты ставишь себе низкую планку.

— Я ставлю себе реалистичную планку.

Он вытаскивает из рюкзака пачку печенья - шоколадное, с начинкой - и протягивает мне. Я беру. Не потому что хочу есть. А потому что если я откажусь, он начнет беспокоиться.

— Слушай, — говорит он, жуя. — Ты должен ходить к психологу.

— Хожу.

— Регулярно?

— Раз в неделю.

— И что говорит психолог?

— Что я должен столкнуться со страхом. Постепенно.

Лео кивает. Он умеет кивать так, что это не выглядит как пустое согласие. Он действительно слушает.

— А ты что думаешь?

Я смотрю на воду. В канале плещется что-то — может рыба, может крыса. Я не разбираю.

— Я думаю, что страх сидит в костях. Я не могу его вытащить. Даже когда я не боюсь — я все равно боюсь. Как будто это не эмоция, а температура тела. Она всегда со мной.

Лео молчит.

— Ты когда-нибудь боялся по-настоящему? — спрашиваю я.

— Да.

— Когда?

— Когда мама сказала, что ты в реанимации.

Я смотрю на него. Он смотрит на воду.

— Я думал, ты умрешь, — говорит он спокойно. — И я не знал, что делать. Потому что если ты умрешь, то кто будет слушать мои тупые шутки?

— Твои шутки правда тупые.

— Вот видишь.

Мы сидим молча. Чайки орут над головой. Где-то за домами слышен гул порта — корабли гудят, контейнеры грузят.

— Я тебя не тороплю, — говорит Лео наконец. — Просто не хочу, чтобы ты загнулся. В прямом смысле.

— Не загнусь.

— Знаю. Ты живучий, как таракан.

Я усмехаюсь. Это почти смех.

— Слушай, — говорю я. — Есть кое-что.

— Что?

— Девушка. В окне напротив.

Лео поворачивает голову так резко, что хрустит шея.

— В каком окне?

— В том доме, через улицу от нас.

— Ты завел себе девушку в окне напротив?

— Я не заводил. Она просто... есть. Сидит на подоконнике. Смотрит на улицу.

— И что вы делаете? Смотрите друг на друга?

— Иногда. Я махнул ей сегодня. Она кивнула.

— Вау. Серьезные отношения.

Я пихаю его локтем. Он смеется.

— Не будь придурком.

— А что? Может, она тоже ищет кого-то. Или просто пялится в окно, как ты. Вы бы отлично поладили. Два запертых человека. Романтика.

Я задумываюсь. Лео иногда говорит глупости, но в этой глупости есть зерно.

— Может, напишу ей, — говорю я.

— У тебя есть ее адрес?

— Нет. Но есть геолокация. И подпись в соцсетях.

— Какая?

Я достаю телефон. Показываю профиль, который нашел вчера вечером, когда не мог уснуть. Пролистывал ленту, залипал на чужих фотографиях, и вдруг — выскочила она. Рекомендация алгоритма.

— «Заперта в башне», — читает Лео. — Драматично.

— Мы все драматичны.

— Это да. Что на аватарке?

— Темнота. Просто темнота.

— Мрачно.

— Как я.

— Как ты. Ну, напиши. Худшее, что может случиться — она не ответит.

— Или ответит.

— И что тогда?

Я не знаю что. Я вообще не знаю, зачем хочу написать ей. Может, потому что она выглядит такой же запертой, как я. Только ее тюрьма — дом. А моя — стены.

Я смотрю на экран.

Луна Моро.

Запертая в башне.

Я пишу: «Привет. Я тот парень, который махал у твоего окна. Ты не против кофе? Я принесу, ты откроешь окно».

Отправляю.

— Теперь ждать, — говорит Лео.

— Да.

Он протягивает мне еще одно печенье.

— Я подожду с тобой.

И я ждал.

Три дня.