Игра тени

Песня🎵:
Washing Machine Heart -
Mistki

Я переехала сюда два года назад со своей младшей сестрой Лили. Мне тогда было шестнадцать, ей - двенадцать. Две девочки с двумя чемоданами и одной обречённой решимостью не сдохнуть в ближайшие сутки.

Агентство по аренде смотрело на меня с подозрением. Шестнадцать, никакого взрослого, никаких справок о доходах - только наличные в потрёпанном конверте. Но хозяйка квартиры, пожилая миссис Грант, оказалась либо слепой, либо слишком уставшей от жизни, чтобы задавать вопросы. Или просто доброй. Такое иногда случается - кто-то добрый попадается в этом городе. Редко, но бывает.

- Твоя мама знает? - спросила она, глядя на меня поверх очков.
- Моя мама умерла, - сказала я. - Но я могу платить.

Миссис Грант кивнула и отдала ключи.

Квартира находится на первом этаже двухэтажного дома в юго-западном Детройте. Район не самый плохой - по крайней мере, по ночам здесь стреляют реже, чем на востоке, и соседи не торгуют крэком из окон. Но и не назовёшь его богатым. Машины на улице старше меня, заборы покосившиеся, а тротуары треснутые, как старая глина.

Но сама квартира... она оказалась неожиданно хорошей.

Я до сих пор помню тот первый шаг через порог. Лили шла впереди, переваливаясь на своих коротких двенадцатилетних ногах, и вдруг остановилась посреди гостиной. Медленно повернулась вокруг себя и сказала:

- Здесь пахнет не так.

- Как - не так? - спросила я, готовясь к очередному разочарованию. В моём опыле запахи всегда были плохими предзнаменованиями. Запах маминой комнаты. Запах больничного коридора. Запах дешёвого пойла и рвоты на ковре.

- Домашним, - сказала Лили. - Здесь пахнет домом.

Я не заплакала тогда. Я давно разучилась плакать от хорошего.

Квартира - шестьдесят три квадратных метра, если верить договору. Две спальни, кухня с газовой плитой и вытяжкой, которая работает, если ударить по ней кулаком. Ванная, где из крана капает только если сильно закрутить, но я всегда закручиваю. И коридор, узкий, длинный, где умещается только вешалка и чувство вины за то, что я притащила сестру в это место.

Полы здесь паркетные. Не ламинат за три копейки, не линолеум в цветочек - настоящий, тёмный, старый паркет. Кое-где доски вздулись от времени, кое-где их царапали чьи-то кошки или дети, но он скрипит правильно. Тихо. Не как стон, а как напоминание: «Я здесь, я стоял до тебя, я простою после». Мне это почему-то нравится. Не люблю вещи, которые притворяются.

Окна выходят на юг - так сказал мужчина из агентства, который даже не зашёл внутрь. Юг значит солнце. Не в Детройте, нет. Здесь солнце всегда серое, разбавленное облаками и выхлопами грузовиков. Но по утрам в спальню всё равно пробивается полоска света. Тонкая, бледная, но живая. Лили спит на том матрасе, куда падает этот свет. Говорит, так ей снится, что мы больше никогда никуда не переезжаем.

Я не говорю ей, что это вряд ли.

Мебель мы собирали по крупицам. Серый диван - подобрали на улице в двух кварталах отсюда. Выглядел так, будто его пережил потоп, но после чистки и трёх дней на балконе оказался просто уставшим. Два стула - один с целой спинкой, другой с отломанной, которую я прикрутила саморезами. Круглый стол из IKEA за одиннадцать долларов - потому что у него отломана одна ножка, и я поставила его в угол, где он опирается на две стены. Это моя любимая покупка. Он не шатается. Я ненавижу, когда вещи шатаются.

На кухне - холодильник, который гудит как старый трактор, и газовая плита с тремя работающими конфорками из четырёх. Четвёртую я чинила сама. Нашла видео на YouTube, сломала две отвёртки, обожгла палец, но заработало. Лили аплодировала, стоя в дверях с миской макарон. Я тогда впервые за полгода улыбнулась по-настоящему.

Миссис Грант оставила нам шторы. Тяжёлые, тёмно-бордовые, с каким-то старомодным узором. Я хотела их снять, повесить что-то светлое, но Лили попросила оставить. «Они делают комнату уютной», - сказала она. И она была права. Вечером, когда зажигаешь лампу, эти шторы превращают квартиру в маленький кокон. Внутри которого - только мы, наши матрасы на полу и моя вечная дрожь за то, что завтра всё это может исчезнуть.

В прихожей висит зеркало - единственное, что осталось от нашей мамы. Я вытащила его из той квартиры за два дня до того, как нас должны были отправить в детдом. Оно старое, в потёртой деревянной раме, стекло чуть мутное на одном углу. Каждый раз, проходя мимо, я вижу себя: бледную, с кругами под глазами, с волосами, которые давно пора подстричь. Но я не могу его убрать. Оно напоминает, откуда мы пришли. И почему мы никогда туда не вернёмся.

Наша с Лили спальня - самая маленькая комната. Два матраса на полу, покрытые одним огромным пледом, который мы купили в благотворительном магазине. Между матрасами - ночник в виде розового фламинго. Лили обожает его включать перед сном, и тогда по стенам плывут длинные розовые тени. Глупо, по-детски, но я не запрещаю. Пусть хоть что-то в её жизни остаётся детским.

Я сплю ближе к двери. Если кто-то войдёт - сначала ко мне. Я так решила ещё в первую ночь.

Соседи сверху - семья мексиканцев. Они гремят по утрам, как будто передвигают мебель, но Лили говорит, что это просто аэробика. Я не проверяла. Соседка снизу - миссис Альварес - приносит нам иногда тамале по воскресеньям и смотрит на меня с такой жалостью, что хочется провалиться сквозь треснутый паркет. Но она добрая. Однажды, когда у меня случился приступ и я упала в коридоре, это она вызвала скорую. Правда, я потом соврала врачам, что просто устала. Судороги - это не то, чем стоит делиться с соседями.

Квартира на Гранд-Ривер, 54. Второй дом в моей жизни, который не пахнет смертью.

Первый был у бабушки. Когда мне было пять и мы с мамой прятались от отца. Но это другая история.

А эта - наша с Лили.

Пока наша.

_______..._______

Итак, ещё раз. Меня зовут Сюзанна Шилдс. Мне восемнадцать. Мою младшую сестру зовут Лилиана, но все называют её Лили. Ей четырнадцать. Мы живём вдвоём в квартире на Гранд-Ривер, 54, в юго-западном Детройте. У нас нет родителей. Отец ушёл, когда мне было пять, а мать... мать умерла два года назад. Передозировка. Я нашла её тело.

Не хочу говорить об этом подробно. Не потому что больно - боль уже притупилась до тупого фонового гула, как наш холодильник на кухне. А потому что это неважно. Важно только то, что Лили жива. И я сделаю всё, чтобы она осталась живой.

Сейчас я учусь в одиннадцатом классе. Да, мне уже восемнадцать, а я до сих пор в школе. Можно было закончить раньше, но переезд, смерть мамы, поиски жилья, опекунство над Лили - всё это сожрало два года моей жизни. Я не жалуюсь. Я просто констатирую факт.

После школы - сразу после последнего звонка - я работаю.

У меня подработка в службе доставки. «Спиди-уилс». Я развожу еду на старом скрипучем велике, который выдал мне начальник - толстый мужик по имени Марк с вечным запахом лука от пальцев. Смены с четырёх до восьми вечера. Иногда дольше - если нужно дособирать на счёт за электричество. Иногда меньше - если у меня начинается аура и я понимаю, что пора остановиться.

Про судороги я расскажу позже. Или не расскажу. Посмотрим.

А ещё у меня есть подруга. Её зовут Мэри. Мэри Джейн Уотсон - да, как та, из Человека-паука, и она ненавидит эту шутку. Она учится со мной в одном классе и единственная, кто со мной разговаривает не из жалости.

_______..._______

Detroit
6:30

Я просыпаюсь за пятнадцать минут до будильника.

Это не талант и не суперсила. Это просто привычка тела, которое давно усвоило: если не встать самой, тебя поднимет судорога, падение с матраса или голос Лили. Лили - самый безжалостный будильник из всех, что я знаю.

Сегодня она молчит. Значит, спит.

Я лежу на своём матрасе, смотрю в потолок и считаю до тридцати. Просто чтобы убедиться, что голова не кружится, руки не трясутся, и можно вставать без риска рухнуть лицом в паркет. Раз. Два. Три. Всё чисто.

На кухне я включаю плиту - ту, с тремя работающими конфорками. Четвёртая давно сломалась, и я забила на неё. На сковородке шипит яичница. Хлеб в тостере - дешёвом, который мы нашли на распродаже, - подрумянивается с одной стороны быстрее, чем с другой, но Лили говорит, что так даже вкуснее. Я не спорю.

- Что за запах? - из коридора выползает сонная Лили в моей старой футболке, которая ей теперь велика только в плечах. Волосы торчат во все стороны, как у одуванчика.

- Завтрак, - говорю я, не оборачиваясь. - Удивительно, да?

- Я думала, мы будем жрать сухой корм, как кошки.

- Это завтрак, а не ужин. У нас есть правила.

Лили садится на стул с отломанной спинкой - свой любимый - и смотрит на меня с прищуром. Ей четырнадцать, и она уже умеет смотреть так, будто знает обо мне что-то, чего я сама не знаю.

- Ты опять не спала, - говорит она. Не спрашивает, утверждает.

- Спала.

- Врешь. У тебя под глазами синяки размером с мою кулак.

- Это макияж такой. Новая мода.

- Ты не красишься, Сюзи.

Сюзи. Она зовёт меня так, когда хочет казаться младше, чем есть. Или когда я ей нужна. Или когда она просто хочет, чтобы я знала: она меня видит. Насквозь.

Я переворачиваю яичницу и не отвечаю.

Мы едим молча. Ну, почти молча. Лили стучит вилкой по тарелке в ритме какой-то песни, которую она слышала в тиктоке, а я пытаюсь не думать о том, что счёт за электричество пришёл вчера, а у меня осталось двадцать три доллара до зарплаты.

- А можно я сегодня после школы пойду к Тее? - спрашивает Лили, жуя.

- К кому?

- К Тее. Мы теперь дружим.

- Ты дружишь с ней уже три дня. Это не «теперь дружим», это «пока не поссорились из-за того, кто круче - Супермен или Бэтмен».

- Бэтмен, - говорит Лили с полным ртом. - У Супермена нет травмы. Герои без травм - скучные.

Я смотрю на неё и на секунду забываю, что ей четырнадцать. Она звучит на двадцать. И это пугает меня больше, чем любая её детская глупость.

- После школы поговорим, - говорю я. - Если сделаешь уроки и не будешь тупить на алгебре.

- Я никогда не туплю на алгебре. Я туплю на истории. Потому что истории врут.

- Лили.

- Что?

- Ешь.

Она улыбается той улыбкой, которая делает её похожей на маму. Светлой, задорной, немного безумной. У меня никогда такой не было. И, наверное, уже не будет.

Через полчаса мы выходим из дома.

Я закрываю дверь на два оборота - проверяю, потому что без меня некому. Лили стоит на крыльце, натянув капюшон своей тёмно-синей толстовки, хотя на улице не холодно. Октябрь в Детройте - это вечная серость, мелкий дождь и ветер, который дует отовсюду сразу.

- Ты выглядишь как грабитель, - говорю я.

- Ты выглядишь как моя мама, - парирует она.

Я не знаю, комплимент это или оскорбление. Решаю, что комплимент.

Её школа в двадцати минутах ходьбы на юг. Моя - на север, ещё двадцать пять минут, если идти быстрым шагом. Поэтому маршрут всегда один: сначала я провожаю Лили до её школы, потом бегом на автобус, чтобы успеть к первому уроку.

Мы идём по Гранд-Ривер мимо заправки, где бомжи греются у автомата с кофе, мимо заколоченной прачечной, мимо дома, где живёт миссис Альварес, которая уже машет нам из окна. Лили машет в ответ, я киваю.

- Ты сегодня работаешь? - спрашивает Лили.

- Да. С четырёх.

- Опять на велике?

- Опять.

- Смотри не упади.

- Я не падаю.

Она смотрит на меня искоса, и я понимаю: она знает. Про судороги. Или не про судороги конкретно, но про то, что со мной что-то не так. Лили всегда это чувствовала. Даже когда была маленькой.

- Если упадёшь, я приду и убью твоего босса, - говорит она будничным тоном.

- Ты даже до его офиса не дойдёшь, ты же в школе.

- Я сбегу.

- Не сбежишь.

- А вот и сбегу.

Я останавливаюсь у ворот её школы. Здание из серого бетона, такое же унылое, как и моё, только табличка другая. Лили поворачивается ко мне, поправляет лямку рюкзака.

- Заберёшь меня в три?

- Как обычно.

- Не опаздывай.

- Не буду.

Она делает шаг вперёд, потом возвращается и быстро обнимает меня. Одной рукой, неловко, по-подростковому, но мне хватает.

- Люблю тебя, Сюзи, - шепчет она в плечо.

- Иди уже, - говорю я. - Опоздаешь.

Она уходит. Я смотрю на её спину, на тёмный капюшон, на то, как она обходит лужу, как пинает камешек, как толкает тяжёлую дверь школы и исчезает внутри.

Я стою ещё минуту. Потом бегу на автобус.

Ветер дует в лицо.

Автобус подъезжает ровно через семь минут. Я знаю это, потому что считаю каждую остановку, каждый светофор, каждую заминку. В Детройте нельзя позволить себе роскошь просто ждать - здесь нужно знать, когда транспорт придёт, чтобы не мёрзнуть на ветру лишнюю секунду.

В наушниках играет «Give Us A Little Love - Official video» Я слушаю этот трек уже месяца три, наверное, и до сих пор не выключила. Там есть что-то правильное в этом басе, в этом шёпоте, в этой смеси боли и похоть, которую я ещё не до конца понимаю, но чувствую кожей.

Я закрываю глаза на минуту. Не сплю - просто слушаю. Представляю, что я где-то далеко. Не в Детройте. Не в этом автобусе с ржавыми поручнями и мужиком на заднем сиденье, от которого пахнет перегаром. Где-то там, где нет счётов за электричество и слёз Лили по ночам.

Автобус дёргается. Я открываю глаза.

Моя школа.

Она выглядит так же уныло, как и всегда. Красный кирпич, облупившаяся краска на дверях, граффити на заборе, которое никто не смывает уже года три. Над входом - табличка: «Detroit Senior High School». Буква «D» давно отвалилась, так что теперь там написано «etroit». Как будто город сам вычеркнул себя из названия.

Я вынимаю один наушник - но только один. Второй остаётся в ухе, потому что без музыки этот коридор звучит слишком громко. Голоса, хлопки шкафчиков, чей-то крик в конце этажа. Шум, от которого хочется свернуться в клубок.

Но сегодня я не одна. Сегодня я иду не в пустоту.

Они ждут меня на втором этаже, у окна в конце коридора. Там, где батарея греет сильнее всего, и можно сесть на подоконник, если учителя не видят.

Мэри машет мне рукой, едва я появляюсь на лестнице. Её рыжие волосы сегодня собраны в высокий хвост, и она жуёт яблоко - второе за утро, потому что первое она «уронила в ад».

- Сюзи! - кричит она так, будто мы не виделись год, а не каких-то двенадцать часов. - Ты как? Выглядишь как...

- Как обычно, - перебиваю я. - Знаю.

Рядом с Мэри сидит Джаспер.

Джаспер - это высоченный парень с вечно растрёпанными тёмными волосами и улыбкой, которая появляется на его лице только тогда, когда он собрался сказать какую-то глупость. Мы дружим с прошлого года, когда он сел за мою парту на химии и спросил: «Ты веришь, что вода - это жидкий камень?» Я не ответила, но он всё равно остался. Теперь он мой второй любимый человек после Лили.

- Сюзанна, - говорит он серьёзно. - У меня к тебе вопрос на миллион.

- Отвечу бесплатно, - киваю я.

- Ты когда-нибудь задумывалась, почему «Кока-кола» называется «Кока-кола», а не «Кока-пепси»?

Мэри закатывает глаза.

- Джаспер, это идиотизм.

- Это философия, Мэри. Ты просто не доросла.

Я усмехаюсь. Не улыбаюсь, нет - улыбка для меня слишком дорогое удовольствие. Но усмехаюсь. Джаспер умеет вызывать эту реакцию.

Справа от него - Келвин.

Келвин молчаливый. Он всегда молчаливый, но не в плохом смысле. Он из тех людей, которые говорят только когда есть что сказать, и каждое его слово весит больше, чем целая речь Джаспера. У него тёмная кожа, короткая стрижка и спокойные глаза, которые смотрят на мир так, будто они уже всё поняли и просто ждут, когда остальные догонят.

- Привет, Сюзанна, - говорит он тихо.

- Привет, Келвин.

Он кивает. Этого достаточно.

Мы - странная компания. Мэри - громкая и яркая, Джаспер - безумный гений, который спит на физике и просыпается только чтобы пошутить, Келвин - молчаливая скала, на которую можно опереться. И я - та, которая просто есть. Четвёртое колесо, тень, молчаливая девочка из бедного района.

Но они никогда не давали мне почувствовать себя лишней.

- Слушайте, - Мэри понижает голос, хотя вокруг всё равно никто не обращает на нас внимания. - У меня есть инфа. После школы все идём в «Санрайз». Там сегодня скидка на кофе, и Джаспер обещал угостить.

- Я ничего не обещал, - возмущается Джаспер.

- Ты сказал «было бы неплохо».

- Это не обещание, это мечта.

- Какая разница, - отмахивается Мэри. - Короче, Сюзи, ты с нами?

Я смотрю на неё. На их лица. На то, как легко они живут - с кофе, со скидками, с дурацкими вопросами про «Кока-колу». Они не знают про Лили и про то, что я работаю после школы. Не знают про судороги. Не знают про маму.

Я им не рассказывала. Потому что если расскажу - они начнут жалеть. А жалость - это якорь, который тянет на дно. А мне нужно плыть.

- Не сегодня, - говорю я. - У меня работа.

- Опять? - Мэри хмурится. - Сюзи, ты когда-нибудь отдыхаешь?

- Отдых - это для богатых, - отвечаю я. - А я просто выживаю.

Повисает пауза. Джаспер перестаёт улыбаться. Келвин смотрит на меня чуть дольше, чем обычно.

- Ладно, - говорит Мэри наконец. - Но в пятницу ты обязана. Я сказала - значит, обязана.

Я не спорю. Пятница - это далеко. Всё может случиться до пятницы.

Первый урок - история. Миссис Дэвис рассказывает про Великую депрессию, и я думаю о том, что моя жизнь - это тоже депрессия, только без «великой» и без конца в ближайшей перспективе.

Я пишу в тетради, но не слушаю. В ухе всё ещё играет The Weeknd, тихо, на двадцати процентах громкости. Сосед по парте, какой-то парень, которого я даже не запомнила, косится на меня, но не говорит ничего.

После истории - алгебра. Я ненавижу алгебру, но Лили любит, и это единственная причина, по которой я до сих пор пытаюсь в ней разобраться. Чтобы помочь ей с домашкой. Чтобы она не чувствовала себя так же тупо, как я.

На перемене мы с Мэри стоим у окна в коридоре. Она рассказывает про своего парня - какого-то Трэвиса из параллельного класса, - а я киваю, не слушая. Мысли уже там, дома. С Лили. С кухней. С остывшей яичницей на сковородке, которую я не помыла.

- Ты сегодня сама не своя, - говорит Мэри.

- Я всегда сама не своя.

- Нет, серьёзно. Ты какая-то... далёкая.

Я смотрю в окно. На улице серо. Всегда серо в Детройте.

- Всё нормально, - вру я. - Просто устала.

Мэри не верит. Я вижу это по её глазам. Но она не давит. Она никогда не давит. Поэтому я её и люблю.

Последний урок заканчивается в два сорок пять.

Я выбегаю из школы быстрее, чем обычно. Надеваю наушники, включаю музыку на полную громкость и иду к автобусной остановке. У меня есть двадцать минут, чтобы успеть забрать Лили из её школы, вернуться домой, переодеться и рвануть на работу.

Я не бегу. Я почти лечу.

Автобус останавливается у школы Лили в без пятнадцати три.

Я всегда прихожу чуть раньше. На всякий случай. Потому что Лили может выйти на пару минут быстрее - она терпеть не может ждать, хотя сама вечно опаздывает. Потому что я лучше постою на ветру, чем заставлю её дёргаться и волноваться, что меня нет.

Сегодня ветер сильнее обычного. Октябрьский детройтский ветер - он не просто холодный, он злой. Он лезет под куртку, под шарф, под кожу, будто хочет напомнить: ты никто, ты просто девочка без денег, без дома по-настоящему, без отца и без матери. Стоишь тут, дрожишь, ждёшь.

Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать.

Двери школы открываются несколько раз - выходят другие ученицы. Кто-то с рюкзаками, кто-то с родителями на машинах, кто-то просто уходит, засунув руки в карманы. Я всматриваюсь в каждое лицо. В каждую тень под капюшоном.

Лили нет.

Может, она задержалась у шкафчика. Может, разговаривает с кем-то. Может, забыла в классе телефон и сейчас бежит по коридору, ругаясь на свои кривые руки.

Я достаю свой телефон - дешёвую «Нокию», которую купила за двадцать баксов у парня на рынке, - и набираю её номер.

Один гудок. Второй. Третий.

Четвёртый.

- Абонент не отвечает...

Я сбрасываю. Жму снова.

Один гудок. Два. Три.

- Абонент не отвечает.

Внутри меня что-то щёлкает. Небольшой переключатель, о существовании которого я даже не подозревала. Он переводит меня из режима «ожидание» в режим «тревога».

Я захожу в школу.

Внутри пахнет дезинфекцией, дешёвым мылом и детством, которое давно уже не детское. Коридоры почти пустые - только пара учителей и одна уборщица с ведром. Я иду прямо к кабинету Лили - через холл, мимо доски объявлений, мимо стенда с грамотами.

У кабинета - двое. Девчонка примерно Лилиного возраста с косичками и парень в толстовке.

- Вы её знаете? - спрашиваю я. Голос чужой. Слишком громкий для этой пустоты. - Лили. Лилиану Шилдс.

Девчонка с косичками хлопает глазами.

- А вы кто?

- Я её сестра.

Она смотрит на меня. На мою дешёвую куртку, на выбившуюся прядь волос, на круги под глазами, которые невозможно скрыть.

- Её забрали, - говорит она.

Мир останавливается. Буквально. Я слышу, как где-то капает вода - кап, кап, кап - и это единственный звук, который пробивается сквозь вату в моих ушах.

- Что значит - забрали? - Я хватаю её за плечо, пальцы впиваются в ткань её куртки. - Кто забрал?

- Дядька какой-то, - подаёт голос парень в толстовке. - Высокий, на тачке чёрной. Дорогой. Сказал, что он ваш дядя, что его попросили забрать.

- У нас нет никакого дяди.

Девчонка с косичками бледнеет.

- Она сама с ним пошла. Он ей показал фото - там вы были с ней. И сказал, что вы ждёте дома, что у вас что-то случилось, и вы его попросили...

Она не договаривает. Я уже не слушаю.

- Когда? - спрашиваю я. - Когда её забрали?

- Минут сорок назад. Сразу после последнего урока.

Сорок минут. Сорок минут - это много. В Детройте за сорок минут можно пересечь половину города. Можно уехать в другой штат, если повезёт с пробками. Можно сделать с человеком всё, что угодно.

Я выбегаю на улицу.

Телефон в руке дрожит. Я набираю 911.

- Полиция Детройта, что у вас случилось? - голос равнодушный. Привычный. Слишком привычный.

- Мою сестру похитили, - говорю я. - Ей четырнадцать. Её забрал мужчина из школы.

- Ваше имя и адрес?

Я называю. Быстро. Чётко. Потому что если собьюсь, они решат, что я истеричка. А истеричкам не помогают.

- Опишите похитителя.

- Высокий, чёрная дорогая машина, - я повторяю слова девчонки с косичками, но их недостаточно. Это может быть кто угодно. Это может быть любой мужчина в Детройте.

- Мы пришлём патруль в школу и по вашему адресу. Оставайтесь на месте.

Я остаюсь. Стою у входа в школу до тех пор, пока не приезжает полицейская машина. Два копа - один толстый, один молодой. Они задают вопросы. Много вопросов. Где отец? Где мать? Почему вы живёте одни? Какие у вас документы? Почему нет фотографии сестры на телефоне?

У меня есть фото. Одно. Лили спит на своём матрасе, накрытая пледом, розовый фламинго светит ей в лицо. Я показываю его полицейским. Толстый кивает, молодой записывает что-то в блокнот.

- Мы проверим, - говорит толстый. - Может, она просто ушла с другом.

- Она не ушла с другом. Её похитили.

- У вас есть доказательства?

Я открываю рот и закрываю его. Нет. У меня нет никаких доказательств. Только страх. Только пустота в груди. Только то, что у нас нет никакого дяди.

Они уезжают через двадцать минут. Обещают «быть на связи».

Я остаюсь одна.

---

Я обхожу окрестности. Все улицы, все переулки, все парковки, где могла бы стоять чёрная дорогая машина. Я спрашиваю у прохожих. Показываю фото Лили на телефоне - то самое, где она спит. Люди качают головами.

Никто ничего не видел. Или никто не хочет ничего видеть.

В шесть вечера я звоню боссу. Марк отвечает после третьего гудка, прокашливается, чем-то жуёт.

- Сюзанна? Ты сегодня не вышла.

- Я не смогу, - говорю я. Голос садится, потому что я полдня не пила воду, потому что я почти плачу, а плакать нельзя - если начну, не остановлюсь. - У меня... у меня сестра пропала. Я не могу работать сегодня. И завтра, наверное, тоже.

- Слушай, у меня смены расписаны...

- Марк, - я почти кричу. - Меня не будет. Сними меня со смен на неделю. Я вернусь. Я тебе всё отработаю. Но сейчас - нет.

Пауза. Сопение. Я слышу, как он думает: уволить меня или нет. Искать нового курьера или потерпеть. Наконец он вздыхает.

- Ладно. Но на следующей неделе ты работаешь без выходных. Договорились?

- Договорились.

Я сбрасываю звонок и продолжаю ходить по улицам.

---

В девять вечера я возвращаюсь домой.

Квартира встречает меня тишиной. Не той тишиной, которая бывает, когда Лили спит - тёплой, с её тихим дыханием и редким всхрапыванием. А той, которая бывает только в пустых домах. Мёртвой.

Зеркало в прихожей отражает моё лицо. Бледное, красные глаза, растрёпанные волосы. Я не помню, когда в последний раз выглядела так плохо. Наверное, когда нашла маму.

На кухне стоит сковородка с застывшей яичницей. Хлеб в тостере засох. Я не мыла посуду утром - значит, её некому мыть теперь.

Я сажусь на стул с отломанной спинкой - тот, на котором обычно сидит Лили.

Закрываю лицо руками.

Слёз нет.

Я не плакала, когда умерла мама. Не плакала, когда ушёл отец. Не плакала, когда в первый раз упала в приступе и разбила губу о край раковины.

Я не плачу сейчас.

Но мне хочется выть.

Часы на стене показывают девять пятнадцать. Я снимаю куртку, кладу телефон на стол и сажусь на пол, прямо на паркет, прижимая колени к груди.

Напротив - дверь. Та самая, в которую Лили должна была войти три часа назад. Та самая, которую я закрыла на два оборота.

Я смотрю на неё и жду.

Может, если я буду смотреть достаточно долго, она откроется. Лили войдёт, скинет рюкзак, скажет: «Ты выглядишь как привидение, Сюзи, иди поспи».

Но дверь молчит.

И я сижу на холодном полу в нашей тёплой квартире - одна.

________...________

Я не помню, когда уснула.

Кажется, просто сидела на кухне, на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь. Час. Два. Три. Я смотрела так долго, что глаза начали слезиться, но я не моргала. Боялась, что если закрою веки - даже на секунду, - что-то случится. Что я пропущу тот самый момент, когда Лили войдёт. Усталая, злая, с рюкзаком за плечами, и скажет: «Сюзи, ты не поверишь, что за день».

Но дверь молчала.

А потом - темнота. Без снов, без звуков, без Лили. Просто провал. Как будто кто-то выключил свет и забыл включить обратно.

---

Проснулась я от того, что кто-то громко стучал в дверь.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Голова гудела - тяжёлая, чугунная, будто её набили ватой, а потом залили свинцом. Шея затекла от неудобной позы - я так и сидела на полу, прислонившись к стене, согнувшись в три погибели. Спина ныла, ноги затекли, а в ушах всё ещё звенела тишина, которую разрывали удары.

Тук-тук-тук.

Настойчиво. Громко. Так, будто кто-то хотел выбить дверь с петель.

- Сюзанна! - голос Мэри. С надрывом, с паникой, с облегчением, что ей вообще ответили. - Сюзи, открой, чёрт возьми! Я знаю, что ты там! Я уже час тут стою!

Час?

Я посмотрела на часы на стене. Старые, с треснувшим стеклом, которые тикали так громко, будто им было плевать на всё на свете. Половина четвёртого.

Я проспала почти весь день.

Школа давно закончилась. Лили... Лили не вернулась.

Мысль ударила под дых так сильно, что перехватило дыхание. Я схватилась за край стола, пытаясь встать, но ноги не слушались - они затекли и отказывались держать. Я упала обратно на пол, больно ударившись копчиком, и зашипела сквозь зубы.

- Сюзи! - Мэри забарабанила с новой силой. - Ты там живая? Я звоню в полицию!

- Не надо! - крикнула я. Голос сорвался, превратился в хрип. Я откашлялась, прочищая горло. - Я здесь. Я сейчас.

Я заставила себя встать. Ноги дрожали, будто я только что пробежала марафон, а не просидела на полу двенадцать часов подряд. Я оперлась о стену, потом о косяк, потом о дверь. Пальцы дрожали, когда я поворачивала замок - два оборота, как всегда, как учила Лили, как я учила её.

Дверь открылась.

Мэри стояла на пороге. В своей ярко-розовой толстовке, с растрёпанными рыжими волосами, которые выбились из высокого хвоста и торчали в разные стороны. В одной руке она держала телефон - экран горел, показывая список вызовов, все на мой номер, - в другой - пакет с едой, из которого торчала бутылка колы.

Её лицо было красным - то ли от холода (на улице было не больше пяти градусов), то ли от волнения, то ли от того, что она бежала сюда сломя голову. Она тяжело дышала, будто поднималась не на первый этаж, а на десятый.

- Сюзи, - выдохнула она. - Ты трубки не берёшь, ты в школе не была, я обзвонила все больницы, я думала, ты...

Она замолчала.

Потому что посмотрела на меня. По-настоящему. Не как подруга, которая пришла поругаться за прогул. А как человек, который видит перед собой руины.

Я знала, как я выгляжу. Волосы спутались в колтуны - я не расчёсывала их со вчерашнего дня. На футболке - пятна от слёз и, кажется, от кофе, который я пролила, когда пила его утром. Лицо бледное, с синяками под глазами, будто меня не били, но я сама себя избила этой бессонницей. Губы потрескались - я не пила воду, не ела, не думала о том, что тело нуждается в чём-то кроме поисков.

- Боже, - прошептала Мэри. - Что случилось?

Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле, как комок ваты - сухой, колючей, непроглоченной. А потом - прорвалось.

Я заплакала.

Не красиво, не тихо, не так, как плачут в кино - когда из глаз текут чистые хрустальные слезы и героиня остаётся прекрасной даже в горе. А по-настоящему. Грязно. Громко. Животно. Из груди вырвался всхлип, который звучал так, будто меня резали живьём. Я закрыла лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы, капали на пол, на мою старую футболку, на кроссовки Мэри, которая уже перешагнула порог и не спрашивала разрешения войти.

- Тише, тише, - шептала Мэри, прижимая меня к себе. Пакет с едой упал на пол - кола покатилась по линолеуму, стукнулась о плинтус и замерла. Мэри обняла меня так крепко, что затрещали рёбра, но мне не было больно. Мне было всё равно. - Я здесь. Я рядом. Что бы ни случилось - я здесь.

Я не могла говорить. Не могла объяснить, что Лили нет. Что её украли. Что полиция бесполезна, что я звонила, что они приезжали, что они сказали «подождите», что они уехали, а я осталась. Что я сидела на полу и ждала, когда дверь откроется, и никто не открыл.

Мэри не торопила. Она просто держала меня. Стояла в дверях моей квартиры - в чужом подъезде, в чужом районе, где пахло сыростью и дешёвыми сигаретами, - обнимала меня, гладила по спине, водила ладонью по моим спутанным волосам, и ждала, когда слёзы закончатся.

Они закончились не скоро.

Когда я наконец отстранилась, лицо у меня было мокрым, опухшим, с красными дорожками на щеках. Я вытерла нос тыльной стороной ладони - по-детски, некрасиво, и Мэри даже не поморщилась.

- Пойдём, - сказала она. - Ты не можешь здесь оставаться.

- Я должна ждать, - прошептала я. - Если Лили вернётся, а меня не будет...

- Я посижу здесь, - перебила Мэри. - Я буду ждать. А ты прийдёшь в себя. Хотя бы на пару часов.

- Мэри...

- Сюзи, - она взяла меня за плечи, заставила посмотреть ей в глаза. Её взгляд был твёрдым, почти жёстким - таким, каким я никогда не видела. - Ты сейчас не поможешь Лили. Ты не можешь даже стоять прямо. Ты упадёшь в обморок, если не поешь и не поспишь нормально. А Лили нужна живая сестра, а не труп в грязной футболке.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что не могу бросить дом, что Лили может вернуться в любую минуту, что у меня есть работа, что я должна быть здесь, на месте, готовая к чему угодно.

Но слова не шли.

Потому что она была права.

- Хорошо, - сказала я. - Поехали.

Такси Мэри вызвала сразу.

Я даже не успела сказать, что у меня нет денег на такси - она уже диктовала адрес водителю, сжимая мою руку в своей. Пальцы у неё были тёплыми, а у меня - ледяными, будто я всю ночь просидела в морозилке, а не в собственной кухне.

Всю дорогу мы молчали.

Я смотрела в окно на серые детройтские улицы, на дома, которые мелькали один за другим, на людей, которые жили своей обычной жизнью. Вон та женщина везёт коляску - она не знает, что где-то там, в чёрной дорогой машине, сидит моя сестра. Вон тот парень в наушниках идёт по улице - он не знает, что Лили, наверное, плачет. Вон та семья грузит продукты в багажник - они не знают, что я ничего не могу сделать.

Мэри не отпускала мою руку.

Ни на минуту.

Дом Мэри стоял в северной части города - там, где уже не слышно сирен по ночам, где на газонах нет мусора, а у подъездов не толкутся подозрительные компании. Район, где живут люди, у которых есть будущее. Не то, что у нас.

Дом был двухэтажным, с белыми колоннами у входа и ухоженным палисадником, где росли какие-то аккуратные кусты, которые кто-то регулярно стриг. Я бывала здесь пару раз - на днях рождениях, на вечеринках, - но каждый раз чувствовала себя чужой. Слишком чисто. Слишком дорого. Слишком не для меня.

- Родители в командировке, - сказала Мэри, открывая дверь ключом. - На два месяца. Так что дом в нашем распоряжении.

Она говорила это буднично, как о чём-то обычном. Для неё командировки родителей были нормой. Для меня - роскошью, о которой я даже не мечтала. Моя мать никогда не ездила в командировки. Она вообще никуда не ездила. Она просто лежала на диване и смотрела в потолок, пока однажды не перестала дышать.

- Проходи, - Мэри пропустила меня вперёд. - Ванная на втором этаже, первая дверь направо. Полотенца в шкафу. Я пока схожу за... ну, за парнями. Они там, кажется, опять в гостиной диван разбирают.

Я не стала спрашивать, что значит «разбирают диван». Просто кивнула и пошла наверх.

Лестница скрипела под ногами - не угрожающе, как в моей квартире, а по-домашнему, уютно. Стены были выкрашены в тёплые бежевые тона, на них висели фотографии семьи Мэри: она с родителями на пляже, она с братом на выпускном, она в обнимку с какой-то девушкой, которую я не узнала. Счастливые лица. Нормальная жизнь.

Ванная была просторной - с большим зеркалом в резной раме, белой раковиной и окном, за которым уже темнело. Пахло здесь лавандой и чем-то ещё - может, дорогим мылом, может, просто деньгами.

Я включила воду. Холодную.

Умылась. Раз. Другой. Третий. Вода стекала по лицу, смешиваясь с остатками слёз, капала на раковину, на мою футболку, на пол. Я смотрела на себя в зеркало.

Красные глаза. Опухшие веки. Волосы, которые я не расчёсывала со вчерашнего дня, висели сосульками. На футболке - пятна от слёз и засохшего кофе. Я выглядела как привидение. Или как человек, который уже сдался.

- Нет, - сказала я своему отражению. - Не сдалась.

Я взяла расчёску, которая лежала на полочке - чужую, Мэрину, - и начала распутывать волосы. Прядь за прядью. Больно, но терпимо. Я смотрела на себя и видела, как возвращается та Сюзанна, которая знает, что делать. Даже когда не знает.

Через десять минут я более-менее привела себя в порядок. Волосы были всё ещё влажными, но уже не спутанными. Лицо - бледным, но без разводов туши. Футболку пришлось оставить - другой не было, но Мэри обещала дать что-нибудь из своего.

Я вышла из ванной и спустилась вниз.

Гостиная встретила меня запахом попкорна и дешёвого пива.

Джаспер и Келвин сидели на диване - точнее, Джаспер сидел, свесив ноги на пол, а Келвин полулежал на подлокотнике, подперев голову рукой. Перед ними на журнальном столике стояли три банки колы, наполовину пустые, тарелка с чипсами и ноутбук, на котором горела какая-то игра.

Джаспер держал в руках джойстик и что-то увлечённо нажимал, высовывая язык от усердия. Келвин, кажется, просто смотрел - или дремал с открытыми глазами.

- Вы, парни, уже тут? - спросила Мэри, заходя следом за мной.

- Ага, - не оборачиваясь, ответил Джаспер. - Твой диван теперь наш. Мы его захватили.

- Вы его разбираете, - фыркнула Мэри. - А ну повернитесь, у нас гостья.

Джаспер обернулся первым.

Увидел меня - и застыл.

Джойстик выпал из его рук, глухо стукнувшись о ковёр. Рот приоткрылся, а глаза стали большими-большими, будто он увидел привидение. Или кого-то, кого никак не ожидал здесь увидеть.

Келвин повернулся медленнее. Сначала поднял голову, потом развернулся всем корпусом. Его лицо осталось спокойным - он вообще редко выражал эмоции, - но я заметила, как он напрягся. Как его пальцы сжали подлокотник. Как он чуть прищурился, разглядывая мои красные глаза и бледное лицо.

- Сюзанна... - начал Джаспер.

- Мэри, - Келвин перебил, не поворачивая головы. - Что случилось?

Мэри не ответила. Она прошла между парнями, встала так, чтобы заслонить меня от их взглядов, и сделала жест - резкий, агрессивный, почти злой. Отвернитесь, мол. Не смотрите.

Джаспер и Келвин переглянулись.

- Чего? - не понял Джаспер. - Мы просто...

- Отвернитесь, - повторила Мэри тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине. - Ей нужно прийти в себя.

Джаспер хотел возразить, но Келвин положил руку ему на плечо и покачал головой. Они отвернулись. Молча. Без вопросов.

Мэри схватила меня за руку и потащила на кухню.

- Посиди здесь, - сказала она, усаживая меня на стул. - Я сейчас принесу тебе что-нибудь переодеться. И да, не обращай на них внимания. Они просто дебилы.

- Я знаю, - сказала я.

Она ушла. Я осталась одна на чужой кухне, среди чужой посуды, чужих запахов, чужой жизни.

Через пять минут я вернулась в гостиную.

В Мэриной футболке - серой, с принтом какого-то забытого рок-фестиваля - и чистых джинсах, которые она одолжила у соседки. Волосы я заколола в пучок, чтобы не лезли в лицо. Всё равно выглядела уставшей, но уже не так, будто меня переехал поезд.

Джаспер и Келвин сидели на диване, но уже не играли. Ноутбук был закрыт, чипсы убраны, банки с колой стояли ровно. Они ждали.

Я села в кресло напротив.

Мэри села рядом, на подлокотник.

- Рассказывай, - сказал Келвин. Не спросил, не потребовал - просто сказал. Так, будто знал, что я всё равно расскажу.

Я смотрела на них.

На Джаспера - с его вечной дурацкой улыбкой, которая сегодня исчезла куда-то. На Келвина - с его спокойными глазами, в которых я читала страх. За меня. За Лили. За то, что я сейчас скажу.

Я хотела соврать. Хотела сказать, что всё в порядке, что Лили у подруги, что я просто устала. Но слёзы снова подступили к горлу, и я поняла - не смогу.

- Лили похитили, - сказала я.

Тишина.

Такая тишина, когда слышно, как муха пролетит. Как скрипнет половица. Как кто-то сглатывает - я не поняла, кто, может, я сама.

- Вчера, - продолжила я. - После школы. Мужчина - высокий, на чёрной дорогой машине - сказал, что он наш дядя. Показал ей моё фото. Она села в машину. И больше её никто не видел.

Джаспер побледнел. По-настоящему - так, что веснушки на его лице стали ярче, а губы почти слились с кожей.

- Полиция? - спросил он. Голос сорвался, стал тонким, мальчишеским.

- Была. Уехала. Сказали ждать.

- И ты ждёшь? - это Келвин. Тихо, почти шепотом.

- А что мне ещё делать? - я посмотрела на него. - Я обошла все улицы вокруг школы. Я поговорила с охранником, нашла запись с камеры. Отдала полиции. Они ничего не делают.

- Покажи запись, - сказал Келвин.

Я посмотрела на него.

- У меня нет. Я отдала полиции.

- Они скопировали?

- Да откуда я знаю!

Келвин сжал кулаки. Это было единственное проявление эмоций, которое я от него видела за все три года знакомства.

- Мы найдём её, - сказала Мэри. Её голос дрожал, но она говорила твёрдо. - Найдём. Слышите? Все вместе.

Джаспер кивнул. Келвин кивнул.

Я не кивнула.