Контракт №317

Машина мчалась по ночному городу. Я смотрела на мелькающие улицы за окном, но не видела их. Перед глазами всё ещё стояло лицо Джулиана — мёртвое, с широко открытыми глазами, с кровью, которая растекалась по мраморному полу. Я сжимала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и пыталась унять дрожь, которая пробирала меня до костей.

В салоне было тихо. Слишком тихо. Дэнни сидел спереди, его лицо ничего не выражало — каменное, безразличное, будто он вёз не человека, а груз. Рядом со мной сидел охранник, мужчина с внушающей мускулатурой, с тяжёлым взглядом, который иногда скользил по мне, но не задерживался. Как будто я была не человеком, а вещью, которую нужно доставить в целости.

В голове метались вопросы. Они бились о стену шока, не желая складываться в цельную картину.

«Почему они были там? Как они оказались в доме Стива в тот же момент, когда раздался выстрел? Кто убил Джулиана? Зачем? И почему Дэнни был так спокоен?»

Я перебирала в памяти детали. Пистолет, который я держала в руках. Эмблема на рукоятке — я не успела разглядеть её. В комнату ворвались Дэнни и его люди. Они забрали пистолет. Они забрали меня. Они не задавали вопросов. Они знали, что он мёртв. Они знали, что я там. Как будто они ждали этого. Как будто они знали, что это произойдёт.

«Они планировали это. Они ждали, когда Джулиан умрёт. Но зачем им я? Что я для них?»

Я смотрела на затылок Дэнни, на его гладко зачёсанные каштановые волосы, на его плечи, которые были напряжены, но не выдавали никаких эмоций. Я хотела закричать, потребовать ответов, выплеснуть всю злость, которая копилась внутри. Но я молчала. Я знала — они не скажут мне правды. Они не скажут ничего.

Время тянулось медленно. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Я смотрела в окно на тёмные поля, которые проплывали за стеклом, на редкие огни, которые мелькали вдалеке, и чувствовала, как холод проникает под кожу. Я больше не дрожала. Я просто сидела, вжавшись в дверцу, и ждала. Я не знала, чего. Может, конца. Может, нового начала.

Прошло несколько часов. Машина въехала в город, и я узнала его. Те самые здания, магазины, вывески. Это был мой родной город. Сердце забилось быстрее, и внутри меня затеплилась надежда.

«Может, они везут меня домой? Может, они отпустят меня? Может, это всё просто ошибка?»

Но машина не свернула к моему дому. Она поехала по знакомым улочкам, и я узнала каждую из них. Моё сердце забилось ещё быстрее, но уже не от надежды. От страха. От того, что я знала, куда мы едем.

Вскоре за окном показалось здание. Оно было таким же, как в моих кошмарах — светлый фасад, большие окна, аккуратная территория, закрытая забором. Над входом сияла вывеска: «Второй шанс».

По телу прошёл леденящий холод. Воздух застрял в лёгких, и я почувствовала, как паника начинает подниматься изнутри, сжимая горло ледяными пальцами.

«Нет... Только не снова. Только не туда. Не назад».

Я дёрнула ручку двери, пытаясь открыть её, но она была заблокирована. Я ударила по стеклу, чувствуя, как боль отдаётся в костяшках, но стекло даже не треснуло.

— Отпустите меня! — закричала я. — Я не пойду туда! Вы не можете заставить меня!

Дэнни медленно повернулся ко мне. В его глазах не было ничего — только холодное, ледяное спокойствие.

— Ты никак не успокоишься? — сказал он, и голос его был ровным, безразличным. — Винсон, выводи её.

Охранник рядом со мной грубо схватил меня за руку. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки. Он открыл дверь и вытащил меня из машины.

— Отпустите меня! — кричала я, пытаясь высвободиться. — Прошу! Отпустите меня!

Я билась, пыталась вырваться, но он был сильнее. Его рука сжала мои запястья с такой силой, что я вскрикнула от боли. Я продолжала кричать, но они не обращали внимания. Они тащили меня к зданию, и я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до одной точки — входа в «Второй шанс».

— Помогите! Кто-нибудь! — закричала я, оглядываясь по сторонам. — Они не имеют права! Это незаконно!

Но никто не обернулся. Улица была пуста. Только холодный ветер и шум далёкого города. Я была одна. Я была одна с ними.

Мы вошли в холл. Свет был таким же холодным и стерильным, как в моей памяти. Та же стойка регистрации, та же девушка за ней с вежливой, пустой улыбкой. Она даже не подняла головы, когда меня волокли мимо, будто это было обычным делом. Будто каждый день здесь тащили кричащих девушек.

— Помогите! — закричала я снова, но она не ответила. Она просто продолжала смотреть в монитор, будто меня не существовало.

Я пыталась замедлить шаг, вцепиться в стойку, в дверной косяк, но Винсон отдёргивал мои пальцы с грубой силой. Я чувствовала, как ногти срываются, как боль пронзает кончики пальцев, но не останавливалась. Я не хотела идти туда. Я не хотела снова оказаться в этом месте.

Мы прошли по коридору. Те же двери, те же номера. Я узнавала их — кабинет, где я подписывала контракт, кабинет врача, где меня осматривали. Всё было таким же, как в тот день, когда я впервые пришла сюда. Только теперь я была не наивной девочкой, которая верила в лучшее. Теперь я знала правду. Теперь я знала, что этот контракт был ловушкой. Что моя жизнь была расписана по пунктам, ещё до того, как я поставила подпись.

Мы остановились у двери в конце коридора. Той самой, за которой я подписывала контракт. Дэнни открыл её и шагнул внутрь.

— Входи, — сказал он, и в голосе его не было места для спора.

Я не двинулась. Я стояла, глядя на тёмный проём двери, и чувствовала, как внутри меня всё сжимается. Я не знала, что ждёт меня там. Я боялась. Я боялась до дрожи, до ломоты в костях.

— Я сказал, входи, — повторил Дэнни, и в голосе его появились стальные нотки.

Винсон толкнул меня в спину, и я шагнула вперёд. Комната была такой же, как и в прошлый раз — тот же стол, те же стулья, тот же свет. Но всё казалось другим. Холодным. Чужим. Враждебным.

— На колени, — сказал Дэнни.

Я не двинулась. Я стояла, глядя на кресло, которое стояло передо мной. Кожаное, массивное, развёрнутое спинкой. Я не видела, кто в нём сидит. Но я чувствовала его присутствие. Тяжёлое, давящее, почти осязаемое.

— Я сказал, на колени, — повторил Дэнни.

Я не двинулась. Тогда Винсон ударил меня под колени, и я рухнула на пол. Острые края ковра впились в кожу через тонкую ткань платья. Я попыталась встать, но его рука легла на моё плечо, прижимая к полу.

— Сиди смирно, — сказал он.

Я смотрела на кресло. Сердце колотилось где-то в горле. Я слышала своё дыхание — прерывистое, сбивчивое. Я слышала тишину, которая давила на уши, и чувствовала, как внутри меня всё сжимается.

«Кто там? Кто сидит в этом кресле?»

Кресло медленно повернулось. Сначала я увидела руку, лежащую на подлокотнике. Пальцы спокойно постукивали по коже — ритмично, расслабленно, будто их владелец не торопился. Потом плечо, шею, профиль. И наконец — лицо.

Артур.

Он сидел передо мной, одетый в безупречный чёрный костюм, с той же мягкой улыбкой, которую я помнила с детства. Его глаза — те же зелёные, тёплые, заботливые. Но в них не было тепла. В них не было заботы. Только холодное, ледяное удовлетворение.

Я смотрела на него, и мир рушился. Я чувствовала, как тошнота подступает к горлу. Сердце остановилось. Воздух больше не поступал в лёгкие, я просто не могла дышать. В груди что-то больно закололо, заставляя тело сжаться.

— Артур? Что... что ты здесь делаешь?

Он улыбнулся. Медленно, мягко, почти по-отечески. Он встал с кресла и подошёл ко мне, останавливаясь в шаге. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ничего.

— Здравствуй, Адель, — сказал он, и голос его был тёплым, как всегда. Но в нём не было тепла. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда была послушной девочкой.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается холод. Я не понимала. Я не хотела понимать.

— Артур, что происходит? Зачем я здесь? Где Джулиан? Я видела... я видела его...

— Джулиан мёртв, — сказал он спокойно, почти безразлично. — Ты знаешь это. И ты знаешь, кто его убил.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня всё обрывается.

— Ты... это ты? Ты убил его?

Он усмехнулся. Не зло, не насмешливо. Скорее снисходительно.

— Я? Нет, Адель. Я не убивал его. Это сделал Дэнни. По моему приказу. Джулиан стал проблемой. Он слишком много хотел, слишком много требовал. Он забыл, кто он на самом деле — просто инструмент, как и ты.

Слова падали, как камни. Я смотрела на него, и в моей груди поднималось что-то тёмное, чему я не могла дать имя.

— Зачем? Зачем ты это сделал? Почему?

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его одеколона. Тот же запах, что и в детстве. Тогда он казался мне уютным, домашним. Теперь он вызывал тошноту.

— Потому что ты была проблемой, Адель, — сказал он, и голос его стал тише, почти доверительным. — Ты всегда была проблемой. Твой отец... он был моим партнёром, моим другом. Мы создали этот бизнес вместе.

Я смотрела на него, чувствуя, как воздух застревает в лёгких.

— Что... что ты говоришь? Причём тут папа?

— Я хотел денег, Адель, — сказал он, и в его глазах мелькнул холодный огонь. — Настоящих денег. А он стоял у меня на пути. Я не мог просто взять и пойти против него — у него было пятьдесят процентов. Он мог заблокировать любое моё решение. Поэтому я решил убрать его.

Он сделал паузу, будто давая мне время осознать. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня всё замирает.

— Авария на трассе? Неисправные тормоза? Это был я, Адель. Я сделал это. Я убил твоего отца.

Мир рухнул. Я слышала его слова, но они не доходили до меня. Они вязли в тумане шока, в стене неверия.

— Ты... ты убил моего отца? За деньги? За наркотики?

Он кивнул. Спокойно, без тени сожаления.

— Да. За деньги. За власть. За то, чтобы я мог делать то, что хочу. Но это ещё не всё.

Он отошёл к столу, взял какие-то бумаги, бегло просмотрел их.

— Твой отец оставил тебе наследство. Двадцать пять процентов фирмы. Когда тебе исполнится восемнадцать лет. Ты должна была явиться в суд, чтобы получить его. Если бы ты не явилась в течение трёх лет, наследство автоматически аннулировалось бы.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня закипает новая волна ярости.

— Ты... ты хотел, чтобы я пропала. Ты хотел, чтобы я не явилась в суд. Ты хотел, чтобы наследство исчезло.

Он пожал плечами.

— Я ничего не хотел, Адель. Это просто случилось. Ты сама позвонила мне. Ты сама попросила помощи. Ты сама пришла в агентство. Я всего лишь подтолкнул тебя.

Он замолчал, и на его губах появилась улыбка — холодная, удовлетворённая.

— А ты оказалась на удивление полезной. Я даже смог заработать на тебе деньги. Хотя, признаюсь, мне было жаль Ноа. Ведь он останется один. Совсем один. Без сестры. Без отца. Без семьи.

Слова падали, как ножи. Я смотрела на него, и внутри меня закипало что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Холодная, ледяная ярость, которая заполняла каждую клетку, каждый нерв, каждое воспоминание. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, как кровь стекает по рукам. Но я не чувствовала боли. Только ярость.

— Ты... ты чудовище, — сказала я, и голос мой дрожал, но в нём слышалась сталь. — Ты убил моего отца. Ты разрушил мою жизнь. Ты продал меня. И теперь ты угрожаешь Ноа?

Он пожал плечами.

— Я не угрожаю. Я просто констатирую факт. Ноа останется один. Если, конечно, ты не вернёшься. Но ты не вернёшься, Адель. Через несколько дней тебя продадут с молотка. Навсегда.

Я встала. Ноги дрожали, но я не падала. Я смотрела на него, и в моих глазах больше не было слёз. Только холодная, ледяная злость. Жгучая, как огонь. Она жгла меня изнутри, заполняла каждую клетку, но я не позволяла ей вырваться наружу. Я держала её в себе, как оружие.

— Ты заплатишь за это, Артур, — сказала я, и голос мой был твёрдым, как сталь. — Я не знаю, как и когда, но ты заплатишь. Я выживу. И я вернусь. Я обещаю.

Он усмехнулся. В его глазах не было ни страха, ни сомнения.

— Ты всегда была упрямой. Но сейчас это тебе не поможет.

Он повернулся к Дэнни и кивнул.

— Уведите её.

Один из мужчин подошёл и взял меня под руки. Я стала вырываться.

— Я уничтожу тебя! Растопчу так же, как ты меня! Ты ответишь за отца!

Но Артур лишь рассмеялся и не ответил. Последнее, что я увидела — его лицо с насмешливой улыбкой. Она врезалась в мою память, как клеймо. Я запомню это лицо навсегда. Я буду помнить до того момента, пока не растопчу его.

Они выволокли меня из кабинета. Я продолжала кричать, вырываться, пыталась укусить одного из охранников, но он лишь сильнее сжал мои руки, заламывая их за спину. Боль пронзила плечи, но я не остановилась. Я не могла остановиться. Если я перестану бороться, если я замолчу — значит, я сдамся. А я не могла сдаться. Не сейчас. Не после того, что я узнала.

— Отпустите меня! — кричала я, чувствуя, как голос срывается. — Вы не имеете права! Я не вещь! Слышите?! Я не вещь!

Мои слова эхом разносились по коридору, но никто не обернулся. Никто не посмотрел в мою сторону. Сотрудники агентства продолжали заниматься своими делами, будто ничего не происходило. Будто здесь каждый день тащили кричащих девушек. Будто это было нормально.

Мы прошли мимо стойки регистрации. Девушка за ней подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах не было ни жалости, ни сочувствия. Только холодное, профессиональное безразличие. Она видела это сотни раз. Она привыкла.

— Помогите! — закричала я, глядя на неё. — Пожалуйста! Позвоните в полицию! Они не имеют права!

Она отвела взгляд и снова уставилась в монитор. Будто я была пустым местом. Будто меня не существовало.

Меня потащили дальше. Коридор закончился металлической дверью. Охранник открыл её, и я увидела лестницу, уходящую вниз. Тёмную, сырую, с голыми бетонными стенами. Оттуда тянуло холодом и запахом плесени. Сырость проникала в лёгкие, оседала на коже, и я чувствовала, как она смешивается с моим страхом.

— Нет! — закричала я, пытаясь задержаться. — Я не пойду туда! Не надо!

Меня толкнули в спину, и я споткнулась о первую ступеньку. Я упала на колени, чувствуя, как острый бетон впивается в кожу. Боль пронзила колени, но я не остановилась. Я попыталась встать, но охранник схватил меня за волосы и поднял на ноги. Волосы вырывались с корнем, и я закричала от боли, чувствуя, как она смешивается с ужасом.

— Иди, — сказал он, и голос его был низким, безразличным. — Иначе будет хуже.

Я пошла. Меня толкали в спину, и каждый шаг отдавался болью в разбитых коленях. С каждым шагом становилось темнее. Холоднее. Сырее. Воздух становился тяжёлым, почти невыносимым. Я чувствовала, как страх сковывает движения, как паника сжимает горло, но я продолжала идти. Я не могла остановиться. Я не могла дать им увидеть мою слабость.

Мы спустились в подвал. Здесь было ещё темнее, ещё холоднее. Голые лампочки тускло освещали длинный коридор с решётками по обе стороны. Камеры. В каждой — девушки. Кто-то сидел на полу, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад. Кто-то плакал, прижимаясь к стене. Кто-то стоял у решётки, глядя пустыми глазами в пустоту. Я смотрела на них, и внутри меня поднималась тошнота.

«Они такие же, как я. Их тоже продадут. Их тоже сделают вещами».

Меня толкнули в одну из камер. Решётка захлопнулась, и я услышала, как ключ повернулся в замке. Я стояла посреди камеры, глядя на серые стены, на грязный пол, на девушек, которые сидели вокруг меня. Охранники ушли. Их шаги затихли в коридоре, и наступила тишина. Тяжёлая, давящая, почти осязаемая. Я слышала только своё дыхание — прерывистое, сбивчивое. Я слышала, как стучит моё сердце где-то в горле.

Я опустилась на пол, чувствуя, как ноги подкашиваются. Я села на холодный бетон, прижалась спиной к стене и закрыла глаза. Слёзы текли по лицу, но я не вытирала их. Я позволяла им течь, позволяла им смешиваться с грязью и кровью, которые покрывали мою кожу. Я чувствовала, как они стекают по щекам, по шее, по рукам, оставляя влажные следы на разбитой коже.

«Артур убил моего отца. Артур продал меня. Артур разрушил мою жизнь».

Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я хотела закричать, разорвать эту тишину, выплеснуть всю ярость, которая копилась внутри. Но я молчала. Я не могла кричать. Не здесь. Не перед ними.

— Ты... ты тоже из «Второго шанса»? — услышала я тихий голос.

Я открыла глаза. Девушка с тёмными волосами сидела напротив меня, обхватив колени руками. Её лицо было опухшим от слёз, глаза красными. Она смотрела на меня с осторожностью, будто боялась, что я ударю её.

— Да, — сказала я, и голос мой был хриплым, чужим. — Я тоже.

— Меня зовут Лиса, — сказала она, и голос её дрожал. — Мне девятнадцать. Меня продали родители. За долги... Теперь я здесь.

Я смотрела на неё, и внутри меня поднималось что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Сочувствие.

— Меня зовут Адель, — сказала я тихо. — Мне восемнадцать. Меня продал человек, которому я доверяла. Он разрушил мою жизнь.

Она смотрела на меня с ужасом. Слова застревали в горле, но я заставляла себя говорить. Я должна была сказать это вслух. Я должна была услышать это своими ушами.

— Он убил моего отца, чтобы забрать его бизнес. А меня продал, чтобы получить деньги и избавиться от меня.

Девушки вокруг меня смотрели на меня. Кто-то затаил дыхание, кто-то заплакал тихо, почти беззвучно. Я видела их лица, их глаза, их сломленные души. И в этот момент я поняла: мы все были одинаковыми. Мы все были жертвами. Мы все были вещами, которые продавали и покупали.

— Но я не сдамся, — сказала я, и голос мой стал твёрже. — Я выживу. Я выберусь отсюда. И я отомщу. Я отомщу за отца. Я отомщу за себя. И я вернусь за Ноа.

Тишина. Только мои слова, которые повисли в воздухе, как обещание.

Лиса смотрела на меня, и в её глазах появилось что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Надежда.

— Ты правда думаешь, что сможешь выбраться? — спросила она тихо.

Я посмотрела на неё. На её лицо, на её глаза, на её сломленную душу. И я поняла, что должна дать ей эту надежду. Даже если сама не верила в неё до конца.

— Я не думаю, — сказала я. — Я знаю. Я выберусь отсюда. И я вернусь за вами. Обещаю.

Прошло несколько дней. Или, может, одна ночь. Я потеряла счёт времени. Мы сидели в камере, говорили о жизни, о мечтах, о том, что мы потеряли. Я слушала их истории и чувствовала, как внутри меня закипает новая волна ярости.

«Их тоже предали. Их тоже продали. И я не позволю этому продолжаться».

Лиса рассказала мне о своей семье. О том, как её родители сначала обещали ей лучшее будущее, а потом продали её, чтобы расплатиться с долгами. Другая девушка, Аврора, рассказала, как её парень привёл её в агентство, сказав, что они начнут новую жизнь. Вместо новой жизни она оказалась здесь. Я слушала их и чувствовала, как внутри меня закипает холодная, ледяная ярость.

«Это несправедливо. Это неправильно. И я изменю это».

Однажды утром дверь открылась. Охранники зашли в камеру.

— Твоя очередь, — сказал один из них, хватая меня за руку. — Выходи.

Тело не слушалось, но через силу всё же смогла подняться. Я посмотрела на Лису, на других девушек, и в моих глазах больше не было страха. Только холодная, ледяная решимость. Она была во мне, как сталь, как огонь, как обещание.

— Я вернусь, — сказала я им. — Я выберусь отсюда. И я помогу вам. Обещаю.

Лиса кивнула. В её глазах блестели слёзы, но она улыбнулась.

— Я верю тебе, — сказала она.

Я вышла из камеры. Решётка захлопнулась за моей спиной. Меня повели по длинному коридору вверх. Я слышала голоса, которые становились громче с каждым шагом. Потом — свет. Ослепительный, яркий, ударил в глаза. Я зажмурилась, чувствуя, как он обжигает кожу, как проникает сквозь веки, заставляя щипать глаза.

Когда я открыла глаза, я стояла на сцене. Внизу — зал. Полный людей. Они смотрели на меня, как на товар. Как на вещь. Их глаза скользили по моему телу, по моему лицу, по моим рукам. Я слышала, как они обсуждают меня, как они оценивают меня. Я стояла неподвижно, чувствуя, как свет обжигает кожу. Я не пряталась. Я не отворачивалась. Я смотрела на них, на этих людей, которые пришли купить меня, и внутри меня закипала холодная, ледяная ярость.

— Лот номер 317, — раздался голос аукциониста. — Адель Харт. Восемнадцать лет. Здорова. Начальная цена — сто тысяч долларов.

Цифры росли. «Сто пятьдесят тысяч», «Двести тысяч», «Двести пятьдесят тысяч». Я слышала их, но они не доходили до меня. Я смотрела в зал, пытаясь разглядеть Артура. Я хотела увидеть его лицо. Я хотела запомнить его. Я хотела, чтобы он знал — я вернусь.

— Триста тысяч! — крикнул аукционист. — Кто больше?

— Восемьсот тысяч.

Голос был низким, уверенным. Он разнёсся по залу, и наступила тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Потом шум, шёпот, удивление. Я слышала, как люди перешёптываются, как кто-то присвистнул. Я стояла неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Восемьсот тысяч! — повторил аукционист, и в его голосе слышалось изумление. — Кто больше? Восемьсот тысяч раз, два раза, три раза... Продано!

Молоток стукнул, и звук разнёсся по залу, как удар грома. Я слышала этот звук, и внутри меня что-то обрывалось. Я продана. Навсегда. Как вещь. Как товар. Охранники подошли ко мне. Я не сопротивлялась. Смотрела в зал, пытаясь разглядеть того, кто купил меня, но свет был слишком ярким. Меня увели. Я слышала, как шаги отдаются от пола, как голоса стихают. Я чувствовала, как холод проникает под кожу.

Меня вывели через чёрный выход. Ночной воздух ударил в лицо. Я увидела машину — чёрную, с тонированными стёклами. Меня усадили на заднее сиденье. Рядом со мной сел охранник. Дверь закрылась. Машина тронулась. Я смотрела в окно на город, который проплывал за стеклом. Огни, дома, люди, которые жили своей жизнью, не зная, что я только что была продана.

Я думала о Ноа. О его голосе. О его словах: «Я буду ждать тебя». Я думала о том, что он ждёт меня, что он верит в меня, что он не знает, что случилось. Я думала об отце. О его улыбке, о его руках, о его голосе. Я думала о том, что Артур убил его. Что он продал меня. Что он разрушил мою жизнь. Я смотрела на охранника, который сидел рядом со мной. Он казался расслабленным, но я знала, что он готов в любой момент схватить меня. Я смотрела на дверцу, на ручку, на замок.

«Я могу попытаться. Я могу рискнуть. Я могу попытаться сбежать».

Моя рука медленно потянулась к ручке. Я сжала её, готовая открыть дверь. Но охранник заметил моё движение. Он схватил меня за руку, прижимая к сиденью. Его пальцы впились в мою кожу.

— Не пытайся, — сказал он. — Ты не сбежишь.

Я пыталась вырваться, но он был сильнее. Он достал из кармана шприц. Я увидела его, и внутри меня поднялся страх.

«Нет. Только не это. Только не снова».

Он схватил меня за другую руку и закатал рукав. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мою кожу, как холодный воздух касается обнажённой руки. Иголка блеснула в тусклом свете салона, и внутри меня всё оборвалось.

— Нет! — закричала я, дёргаясь изо всех сил. — Не надо! Пожалуйста!

Я пыталась вырваться, но он был сильнее. Его хватка была железной. Я чувствовала, как игла входит в вену — холодная, острая, болезненная. Жидкость начала распространяться по телу, и я почувствовала, как она обжигает изнутри. Тёплая волна разлилась по руке, поднимаясь выше, к плечу, к груди. Я пыталась бороться, но снотворное действовало быстро. Мои мышцы начали расслабляться, веки становились тяжёлыми.

— Нет... я не хочу... — прошептала я, но голос уже был чужим, далёким, будто принадлежал не мне.

Мир начал расплываться. Голоса стали далёкими, как сквозь воду. Я слышала, как охранник говорит что-то, но не понимала слов. Я чувствовала, как сознание покидает меня, как темнота окутывает меня, мягкая и безжалостная. Она была тёплой, как одеяло, но я знала — она была ловушкой.

Я смотрела в окно, но уже не видела города. Только тени, которые проплывали за стеклом. Я чувствовала, как темнота забирает меня, как она погружает меня в сон. Но перед тем, как сознание окончательно угасло, я услышала свой собственный голос. Тихо, но твёрдо, как сталь.

— Я — Адель Харт. Я выжила. И я буду жить дальше.

Конец первой книги.