Контракт №317

Не знаю, сколько прошло времени. Сил плакать уже не было. Я перебрала все варианты побега. Пыталась сломать наручники — всё бестолку. Дёргала, крутила, била ими о спинку кровати, пока запястья не начали кровоточить.

Когда силы закончились, оставалось только вжаться в кровать и надеяться, что этот ад — всего лишь один из моих кошмаров.

«Как я могла быть такой слепой? Он с самого начала был монстром. Просто прятался за улыбками и обещаниями. А я купилась. Поверила. Предала саму себя».

Меня тошнило от одного воспоминания его запаха. От мысли, что он прикасался ко мне. Что его руки были на моём теле. Что он смотрел с этой жуткой усмешкой.

«Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что не сбежала раньше, что не поняла, что он за тварь».

Вдруг я услышала, как открылась входная дверь. Тяжёлые шаги приближались. Паника снова окутала меня, но сил двигаться не было. Тело превратилось в тряпку, которая не слушалась.

Дверь в комнату открылась. На пороге стоял мой мучитель. При виде меня на его лице появился звериный оскал — от которого по телу пробежал холод, пронзивший до костей.

— Моя милая Адель… — он начал подходить. — Я же говорил. Бежать некуда.

Я попыталась отодвинуться, но наручники натянулись, впиваясь в запястья.

— Неужели ты испугалась? — он остановился у кровати, глядя сверху вниз. — Адель, за свои проступки нужно расплачиваться.

Мне хотелось кричать. Воспротивиться. Вцепиться ему в горло. Но в горле встал ком. Тело не поддавалось.

Он снял пальто, не торопясь. Расстегнул рубашку, пуговица за пуговицей, позволяя мне смотреть.

— Продолжим начатое, — сказал он, забираясь на кровать. — Но это придётся убрать. Мешается.

Он расстегнул наручники. Мои руки упали на кровать — тяжёлые, почти не живые. Шанса убежать не было. Он уже нависал надо мной.

Пальцы прошлись по следам от наручников — красным, воспалённым полоскам на запястьях.

— Жаль, — сказал он, разглядывая их. — Останутся синяки.

Он скрестил мои руки у меня над головой и сжал их своей ладонью. Я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что не могла контролировать даже собственный крик.

— Развлеки меня своими стонами, — прошептал он мне на ухо.

Его губы вцепились в мою шею. Грубо. Оставляя яркие красные пятна. Он постепенно спустился к ключице, не торопясь, смакуя каждое движение.

Мне хотелось воспротивиться. Дать отпор. Но я не могла. Я была полностью в его власти.

Тишину прерывали лишь редкие стоны — боли, отчаяния, бессилия. Его пальцы сжимались на бедре, оставляя новые следы.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. — Твои стоны — отрада для моих ушей.

Рука скользнула по животу, поднимаясь к груди. Пальцы медленно прошлись по ней. Сердце было готово вырваться. В глазах начало мутнеть. Я уже не видела его лица — только тени, силуэт, нависающий надо мной.

— Не отключайся, — услышала я его голос. — Я хочу, чтобы ты чувствовала.

Он сжал грудь. Сильно. Больно. Я вскрикнула — не стон, не всхлип, а короткий, сдавленный крик.

— Вот так, — одобрил он. — Продолжай.

Кофта была уже не белой — грязной, мятой, с тёмными разводами от пота, виски и земли с того побега. Она не защищала. Просто висела на мне тряпкой.

Он разорвал её. Не снял — разорвал. Звук рвущейся ткани заполнил комнату, резкий, почти живой. Холодный воздух коснулся кожи, и меня передёрнуло — не от холода, от омерзения.

«Его руки. Снова его руки. Они везде».

— Смотри на меня, — приказал он.

Я не могла. Глаза закрывались сами.

Сильный удар пришёлся по бедру — резкий, хлёсткий. Я дёрнулась, воздух перехватило.

— Я сказал — открой.

Я распахнула веки. На глаза навернулись слёзы.

— Так-то лучше, — он усмехнулся.

Пальцы прошлись по животу, зацепились за край шорт.

— Уберём это.

Он стянул их одним рывком. Я почувствовала, как его ладонь легла на внутреннюю сторону бедра.

— Дрожишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Тебе не уйти.

Я сжала зубы, чтобы не закричать.

— Ты слышишь меня, Адель?

Я не ответила. Не могла.

— Слышишь? — он сжал мою челюсть пальцами, заставляя посмотреть на себя.

Я кивнула — насколько могла в его хватке.

— Хорошо.

Он отпустил лицо, но не отстранился. Нависал, дышал тяжело и ровно. Я чувствовала его тепло, запах — тот самый, от которого меня тошнило.

— А теперь, — он провёл пальцами по ключице, спустился ниже, — я хочу услышать, как ты меня просишь.

— Что? — вырвалось у меня.

— Попроси меня остановиться, — сказал он, глядя в глаза. — Моли.

Я молчала. Пыталась выдавить слова. Но силы были на пределе.

— Ну же. Ты ведь хочешь, чтобы я остановился. Скажи это.

Он провёл языком по мочке уха. Я попыталась отвернуться, но он не дал.

Его пальцы коснулись края трусов. Я дёрнулась, но он прижал меня к кровати, не давая отстраниться.

— Не двигайся.

Он провёл пальцами по ткани, медленно, дразняще. Не убирая. Не снимая. Просто водил туда-сюда, заставляя меня чувствовать каждое движение.

— Вот так, — сказал он. — Привыкай.

Я сжимала простыни, вцепившись в них так, что побелели костяшки.

— А может, ты хочешь, чтобы я… — он не закончил. Просто сжал пальцы, натягивая ткань.

— Прошу… — выдавила я.

— Тихо, — перебил он. — Я не просил тебя говорить.

Я хотела ответить, но не смогла. Голос застрял в горле. Картинка перед глазами поплыла, распалась на тени и пятна. Его лицо, стены, свет — всё смешалось в одно мутное пятно.

— Смотри на меня, — услышала я его голос. Где-то далеко. Будто он говорил из другой комнаты.

Я попыталась, но не смогла. Веки стали тяжёлыми, как свинец.

— Адель.

Уже не требовательно. Уже не его голос — просто звук, тающий в темноте.

Я провалилась в неё, как в ледяную воду. Без крика. Без мысли. Просто — пустота.

Без понятия, сколько часов я проспала.

Очнулась от холода. Всё так же — в комнате своего палача. Всё тело дрожало. Голова ужасно болела. Только следы на коже и свисающие лохмотья кофты напоминали о том, что произошло ночью. Чувство отвращения к самой себе окутало меня.

Я попыталась сесть. Сил не было.

На тумбочке стоял стакан воды с долькой лимона.

«Ты идиот, если думаешь, что я хоть что-то выпью с твоих рук».

Дверь открылась. На пороге стоял Джулиан.

— Очнулась, — сказал он, прислонившись к косяку. — А я уж думал, ты решила спать вечно. Меня расстроило, что ты вчера отключилась.

— За что ты так со мной? — голос сорвался. — За что?!

— За что? — он усмехнулся. — Я твой хозяин. А ты нарушила мои правила. Мне нужно было преподать тебе урок.

— Да ты… ты больной! — внутри вскипела злость, смешанная со страхом. — Тебе это не сойдёт с рук. Когда агентство узнает, что ты со мной делал…

— Агентство? — он рассмеялся. Громко, искренне, будто я сказала нечто невероятно глупое. — Неужели ты так ничего и не поняла?

Он подошёл к шкафу, достал до боли знакомые бумаги и бросил их на кровать.

— Читай. Я даже тебе помогу.

Он перелистнул страницы, остановился.

Я взяла контракт дрожащими руками. Узнала тот самый лист — медицинское заключение, приколотое сверху. Всё как в тот раз. Я не поняла смысла.

— Ничего не изменилось, — сказала я. — Я не понимаю.

— А теперь смотри.

Он приподнял листок. И под ним открылись слова — мелким шрифтом, спрятанные, почти невидимые. Те, что я не видела тогда. Те, что не прочитала.

«Особые условия Контракта.

Подписанием настоящего Контракта Сотрудник добровольно передаётся в собственность Заказчика и отказывается от всех прав и свобод на весь срок действия договора».

Я читала и не верила своим глазам. Буквы расплывались.

— Ты… ты подстроил…

— Я? — он усмехнулся. — Ты сама подписала. Сама. Не читая. Поленилась приподнять листок.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Теперь ты понимаешь, Адель? — он наклонился, заглядывая в глаза. — Ты не «помощница». Ты — моя вещь. По закону. По контракту. И никто — слышишь? — никто тебе не поможет.

Он выпрямился и отошёл к окну.

Я осталась сидеть на кровати, глядя на лист бумаги. «Передаётся в собственность». «Отказывается от всех прав». Это не контракт о работе. Это договор купли-продажи. Меня продали. Я сама себя продала.

Внутри поднялась тошнота. Я сжала лист так, что он смялся, но не порвался — будто издеваясь надо мной, напоминая, что эта бумага крепче моих попыток сопротивляться.

— Ноа… — прошептала я, и голос сорвался. — Прости меня. Я идиотка.

Слёзы хлынули сами собой. Я не вытирала их. Руки дрожали, дыхание перехватывало.

«Артур. Артур меня спасёт. Он что-нибудь придумает…»

Я закрыла глаза, надеясь, что когда открою — всё исчезнет. Бумага, комната, Джулиан. Но ничего не изменилось.

— Ты плачешь, — услышала я его голос. — Напрасно. Слёзы не помогут.

Он подошёл к шкафу, достал маленькую бархатную коробочку — чёрную, с золотым тиснением — и вернулся.

— А теперь, — он открыл коробку, — последняя деталь.

На тёмном бархате лежал чокер. Чёрный, из плотной кожи, с металлической пряжкой и маленькой блестящей пластиной. Он повертел его в руках.

— Примерь.

Я не пошевелилась.

— Я сказал — примерь.

Дрожащими руками я взяла чокер. Он был тяжёлым — намного тяжелее, чем казался.

— Я… я не хочу, — прошептала я.

— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет.

Он забрал чокер и застегнул на моей шее. Пряжка щёлкнула. Пластина прилегла к горлу, холодная, как льдинка.

— Красиво, — сказал он, отступая на шаг. — Теперь ты всегда при мне.

Я дотронулась до чокера. Металл обжигал пальцы холодом.

— Не снимай, — добавил он. — Никогда.

Он вышел, не закрывая дверь.

Я сидела не двигаясь. Чокер давил на шею — не физически, а чем-то другим. Он напоминал, кем я стала. Что выхода нет.

«Ты не человек. Ты вещь».

Я подошла к зеркалу. На меня смотрела чужая девушка — с опухшими глазами, с красными следами на шее, с чёрным ошейником, поблёскивающим в полумраке.

«Ты потеряла себя. Адель больше нет».

Джулиан подошёл ко мне. Взял за подбородок и повернул к себе.

— Но хочу, чтобы ты кое-что поняла. Прямо сейчас, пока ты стоишь и смотришь на себя в зеркало, деньги твоего брата поступают на счёт детского дома. За питание. За одежду. За его будущее.

Я замерла.

— И если хочешь, чтобы это продолжалось, — он отпустил моё лицо и отошёл к двери, — ты будешь послушной. Будешь делать то, что я скажу. У тебя нет выбора, но своим поведением ты решаешь судьбу своего брата.

Он остановился на пороге, не оборачиваясь.

— Не для меня. Для него. Подумай об этом.

Дверь закрылась.

Я опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Обхватила колени руками и уткнулась в них лицом.

«Ноа… прости меня. Прости, что я такая глупая».

Слёз не было. Только пустота.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Вечность.

В доме было тихо. Джулиан не возвращался.

Я поднялась. Подошла к шкафу, достала первое, что попалось — чёрную футболку, слишком большую, явно его.

Натянула поверх разорванной кофты. Ткань скользнула по телу, и меня едва не вырвало. Она пахла им — тем самым запахом, от которого тошнило даже во сне.

«Мерзость. Всё в этом доме пропитано им. Даже я теперь пахну как он».

Я задержала дыхание, вцепившись зубами в воротник, чтобы не закричать. Потом медленно выдохнула — тошнота отступила, но не ушла.

Шорты нашлись на полу — я надела их, не глядя.

В дверь не постучали. Её просто открыли.

— Выходи, — сказал Джулиан с порога. — Ужин готов.

Я подняла голову и посмотрела на него. В глаза. Впервые за всё время.

— Я буду есть в своей комнате, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Будешь есть там, где я скажу. За столом. Со мной.

Он отвернулся и пошёл к лестнице, не оборачиваясь.

Я мешкала. Но всё же двинулась следом.

Мы спустились в гостиную. На столе стояла одна тарелка, один прибор. Ничего лишнего.

Джулиан сел на диван, посмотрел на меня и хитро улыбнулся. В полумраке комнаты его лицо казалось чужим, почти нереальным.

Он явно что-то задумал.

— Присаживайся.

Я хотела сесть с краю, но не успела — его руки схватили меня за талию и потянули к нему. Он усадил меня к себе на колени. Я дёрнулась, попыталась вырваться.

— Успокойся. Или хочешь разозлить меня?

Я замерла.

— Нет…

— Молодец. А теперь давай трапезничать.

Он взял вилку, накрутил спагетти и поднёс к моему рту.

— Открывай.

«Больной. Решил в заботливого хозяина поиграть?»

— Мне долго ждать?

Я подчинилась. Джулиан выглядел довольным. Как ребёнок, который наконец получил желанную игрушку.

Я жевала, стараясь не смотреть на него. Спагетти казались безвкусными. Или это у меня пропало всё — вкус, страх, стыд.

— Ещё, — приказал он.

Я открыла рот, не сопротивляясь. Бесполезно.

Он кормил медленно, смакуя каждую минуту. Я чувствовала его дыхание на шее, его пальцы, иногда касающиеся моей щеки, когда он вытирал выступившую влагу.

— Хорошая девочка, — прошептал он и промокнул мои губы салфеткой.

«Как собаке. Он вытирает мне губы, как собаке».

— На сегодня хватит, — сказал он, отставляя тарелку. — Иди в свою комнату. Завтра встанешь в семь.

Я сползла с его колен и, не оглядываясь, пошла к лестнице.

— Адель.

Я замерла.

— Ты не хочешь пожелать мне спокойной ночи? Или мне нужно научить тебя манерам?

Повернулась. Он сидел на диване, расслабленно откинувшись на спинку, и смотрел на меня. В его глазах не было насмешки — только спокойная, ледяная власть.

— Спокойной ночи, хозяин, — выдавила я.

— Умница. Иди.

Я поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.

«Это никогда не закончится. Никогда».

В комнате было темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотные шторы, ложась серыми полосами на пол.

Я сползла по двери, села на холодный ковёр. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом.

Слёз не было. Только пустота.

Где-то в доме тихо стучали часы. Размеренно. Безжалостно.

Тик-так. Тик-так.

Время шло. А я всё сидела, прижимаясь спиной к холодной двери, и смотрела на серые полосы света.

В зеркале напротив мелькнуло моё отражение — чужое, опухшее, с чёрным ошейником на шее.

«Ты не человек. Ты вещь».

Я отвернулась и закрыла глаза.