1 глава «Новый лист?»
Я сидела на краю своей кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на эту комнату так, будто она могла вдруг стать мне родной, если я буду смотреть достаточно долго.
Не стала.
Маленькая. Светлая. Слишком белая.
Белые стены, белое покрывало, светлая мебель, аккуратный письменный стол в углу, который пока выглядел так, словно здесь живёт какая-то идеальная девочка из рекламы, а не я. Под потолком висела красивая люстра — слишком красивая для этой комнаты, с тонкими стеклянными подвесками, которые мягко ловили вечерний свет.
Всё было уютным.
Даже раздражающе уютным.
Но не моим.
Моя комната в Париже была другой. Там был беспорядок, который принадлежал только мне. Там был мой запах, мои привычки, мой воздух. Там даже тишина звучала по-другому.
А здесь...
Здесь повсюду стояли коробки.
Большие, маленькие, полураскрытые, закрытые, с наклеенными стикерами, на которых мама своим аккуратным почерком подписывала: «книги», «одежда», «важное», «кухня», «не трогать».
Очень смешно.
Как будто можно просто сложить прошлую жизнь в картонную коробку, перевезти через океан и сделать вид, что всё нормально.
Я взяла в руки свой блокнот.
Старый, немного потёртый, с тёмной обложкой и страницами, которые знали обо мне больше, чем большинство людей. Я всегда писала туда мысли, когда внутри становилось слишком шумно.
А сейчас внутри было настоящее стихийное бедствие.
Я открыла его на чистой странице, покрутила ручку между пальцами и долго просто смотрела в одну точку.
Что вообще пишут люди, когда у них рушится жизнь?
«Привет, мой мир развалился, но зато теперь у меня есть пальмы под окнами»?
Я тихо усмехнулась сама себе.
— Великолепно, Вивьен. Просто блестяще.
Мой голос прозвучал слишком громко в пустой комнате.
Я снова посмотрела на страницу.
«Все будет хорошо».
Я написала это. Посмотрела.
И сразу же захотелось вырвать лист. Потому что это звучало как ложь. Потому что все вокруг повторяли это с таким выражением лица, будто сами себе не верили.
Мама говорила:
«Тебе здесь понравится.»
Тётя говорила:
«Америка даст тебе новые возможности.»
Даже отец, который вообще почти ничего не говорил в последнее время, сказал:
«Так будет лучше.»
Лучше для кого?
Я сжала ручку сильнее.
Для мамы? Возможно.
Для него? Наверное.
Для меня?
Сомневаюсь.
Я закрыла глаза и откинулась назад, упираясь ладонями в кровать. Перед глазами сразу появился Париж. И я ненавидела это. Ненавидела, потому что пыталась не вспоминать.
Но память — ужасно упрямая вещь.
Она возвращает тебя туда, куда ты не хочешь возвращаться. Утренний шум улиц. Кофейни на углу. Дождь, который всегда приходил не вовремя. Мой любимый маршрут домой.
Голос папы.
Папа...
Я резко открыла глаза. Нет. Нет, об этом я точно не собиралась думать. Потому что если начать — остановиться уже невозможно.
Потому что тогда придётся признать, что больно.
А я не люблю признавать слабость. Даже перед собой. Особенно перед собой. Я резко встала с кровати и бросила блокнот на покрывало.
— Отлично. Просто замечательно. Новый дом, новая жизнь, новая версия меня. Может, мне ещё и характер новый выдадут?
Я подошла к большому окну. Вот оно мне действительно нравилось.
Огромное, почти во всю стену, с лёгкими белыми шторами, которые сейчас медленно качались от тёплого ветра. Воздух заходил в комнату мягко, почти осторожно, как будто боялся потревожить.
Я распахнула окно шире и глубоко вдохнула. Тёплый воздух. Сухой. Совсем не парижский. Не мой.
Во дворе стоял маленький деревянный столик и аккуратная лавочка. Всё было красиво — даже слишком. Цветы вдоль дорожки, цветы у забора, цветы в подвесных кашпо. Как будто здесь живут люди, у которых нет проблем.
Подозрительно.
Я облокотилась о подоконник и посмотрела на соседние дома.
Они стояли почти вплотную друг к другу, словно всем здесь жизненно необходимо знать, кто и во сколько выносит мусор. Идеальные газоны. Чистые дорожки. Улыбчивые фасады. Фальшиво. Я прищурилась.
— Так... вот здесь точно живёт семья, которая улыбается соседям, а потом орёт друг на друга за ужином.
Я указала пальцем на дом справа.
— А там, скорее всего, слишком правильные люди. Ужин ровно в семь, семейные фотографии в рамках и разговоры про ипотеку.
Мой взгляд переместился левее.
— А вот здесь...
Я замолчала. Дом выглядел спокойным. Даже слишком.
— Здесь либо живут очень хорошие люди... либо очень хорошие лжецы.
Я усмехнулась. Наверное, я звучала как человек с проблемами.
Хотя... наверное? Нет. Точно. Я скрестила руки на груди. Иногда мне казалось, что во мне живут две разные девушки.
Одна — спокойная, холодная, собранная. Та, которую все видят. Вторая — злая, уставшая и слишком честная. Та, которую никто не должен замечать. Первая умеет красиво молчать. Вторая хочет разбить что-нибудь о стену. Сегодня побеждала вторая. Я снова посмотрела вдаль.
Интересно, папа вообще вспоминает обо мне?
Или он уже привык к пустой комнате в Париже так же быстро, как мама привыкла к этому дому?
Я ненавидела этот вопрос. Потому что боялась ответа.
Я провела рукой по лицу и тихо выдохнула.
— Всё будет хорошо, да?
Тишина. Конечно. Кто бы сомневался. Я улыбнулась самой себе — коротко, устало и почти насмешливо.
— Ладно, Вивьен. Либо ты сейчас собираешь себя по кусочкам... либо окончательно сходишь с ума, наблюдая за соседями.
Честно говоря, второй вариант был даже интереснее.
— Вивьен, ужинать! — голос мамы донёсся с первого этажа, вырывая меня из мыслей.
Я ещё несколько секунд стояла у окна, глядя на соседние дома, будто надеялась, что если буду достаточно долго смотреть, то окажусь снова в Париже.
Не оказалась.
— Да, иду, — ответила я, хотя желания спускаться вниз у меня не было совершенно.
Я медленно вышла из комнаты, спустилась по лестнице и оказалась на кухне.
Дом был маленьким, но кухня выглядела почти как с картинки из какого-то семейного журнала. Светлая мебель, деревянный стол, тёплый свет над ним, запах запечённой курицы и чего-то с розмарином. Всё выглядело так, будто здесь должна была жить счастливая семья.
Какая ирония.
Мама уже сидела за столом. Она подняла на меня взгляд и мягко улыбнулась, слишком осторожно, как будто боялась сказать что-то не то. В последнее время она всегда так смотрела. Будто я была бомбой замедленного действия. Я молча села напротив, взяла вилку и начала ковырять еду в тарелке, даже не чувствуя вкуса.
Тишина. Неловкая, тяжёлая, раздражающая. Мама первой не выдержала.
— Как тебе комната?
Я даже не подняла взгляд.
— Нормально.
— Если хочешь, мы можем что-то поменять. Может, купить что-то новое? Сделать так, чтобы тебе было уютнее...
Я коротко усмехнулась.
— Купить новый Париж?
Она тяжело выдохнула.
— Вивьен...
— Что, мам?
Я наконец посмотрела на неё.
— Ты хочешь честный ответ или красивый?
Она молчала. Значит, красивый.
— Всё прекрасно. Дом чудесный. Комната идеальная. Америка великолепна. Я счастлива.
Мама закрыла глаза на секунду, будто собиралась с терпением.
— Я понимаю, что тебе тяжело—
— Нет, не понимаешь.
Мой голос прозвучал резко. Слишком резко. Но останавливаться уже не хотелось.
— Ты не понимаешь, потому что это был твой выбор. Не мой. Ты решила всё за меня, просто поставила перед фактом, и теперь мы сидим здесь, делая вид, что это новая счастливая жизнь.
— Я сделала это ради нас.
— Нет. Ты сделала это ради себя.
В этот момент входная дверь хлопнула. Тяжёлые шаги.бИ через несколько секунд на кухню вошёл Бен. Я напряглась сразу.
Высокий, широкоплечий, с той самой уверенной походкой людей, которые считают, что всё вокруг принадлежит им по праву. Тёмные волосы с лёгкой сединой у висков были аккуратно уложены назад, дорогая рубашка с закатанными рукавами сидела идеально, подчёркивая сильные руки. Часы на запястье стоили, наверное, как половина нашего прошлого дома во Франции.
Он всегда выглядел слишком идеально. Слишком собранно. Слишком правильно. И именно поэтому бесил меня ещё сильнее.
Его лицо было привлекательным — резкие черты, сильная челюсть, холодный уверенный взгляд человека, привыкшего командовать. Он редко повышал голос, потому что ему это было не нужно — люди и так его слушались.
Кроме меня. Особенно меня.
— Надеюсь, я не помешал вашему семейному спектаклю, — сухо сказал он, снимая пиджак.
Я закатила глаза.
— Ты как раз вовремя. Главная роль свободна.
Мама устало произнесла:
— Пожалуйста, не начинайте.
Бен посмотрел на меня тем самым взглядом, который я ненавидела. Снисходительным. Будто я была просто трудным подростком, которого нужно «перетерпеть».
— Может, стоит научиться разговаривать с матерью нормально?
Я медленно положила вилку.
— Может, стоит не лезть туда, куда тебя не просили?
На кухне стало тихо. Очень тихо. Мама напряглась.
— Вивьен—
Но Бен перебил её.
— Пока ты живёшь в этом доме, будешь проявлять уважение.
Я резко встала из-за стола.
— В этом доме?
Я почти засмеялась.
— Как быстро ты начал считать его своим.
— Хватит, — сказала мама уже твёрже.
Но теперь было поздно. Всё, что я так долго держала внутри, уже поднималось к горлу. Я посмотрела сначала на неё, потом на него. И наконец сказала то, что жило во мне всё это время.
— Я ненавижу тебя.
Мама побледнела.
— Вивьен...
Но я уже не могла остановиться.
— Я ненавижу вас обоих! Ты просто взяла и променяла папу на него!
Мой голос сорвался.
— Будто всё, что у нас было, ничего не значило! Будто можно просто выбросить человека и начать новую красивую жизнь с новым мужчиной, новым домом и новой дочерью, которая должна улыбаться и делать вид, что всё нормально!
— Это несправедливо, — тихо сказала мама.
— Нет. Несправедливо — это когда ты оставляешь человека, который действительно был семьёй.
Я чувствовала, как предательски начинают жечь глаза.
Нет.
Только не здесь. Только не при них. Я резко отодвинула стул и почти выбежала из кухни.
— Вивьен! — крикнула мама мне вслед.
Но я уже неслась вверх по лестнице, быстро, почти задыхаясь, будто если остановлюсь — окончательно сломаюсь.
Комната.
Дверь.
Щелчок замка.
Тишина.
И только тогда я позволила себе сползти по двери на пол.
Слёзы пошли сами. Тихо. Без истерики. Без красивой драмы. Просто тихо, больно и по-настоящему. Я закрыла рот ладонью, чтобы никто не услышал. Я не хотела, чтобы они слышали. Не хотела, чтобы кто-то вообще видел эту часть меня. Сильные девушки тоже плачут. Просто делают это в одиночестве.