глава 5
День, когда в деревне появился Банни, сразу стал другим — будто кто-то переключил невидимый рычаг, и воздух, ещё вчера густой и сонный, теперь звенел от невысказанных вопросов.
Они сидели на кухне у Татьяны Павловны вчетвером: сама хозяйка хлопотала у плиты, Рин с absent-ным видом ковырял ложкой варенье, а Саэ, Банни и Рюсей расположились за столом так, что между ними образовался треугольник — ровный, почти геометрический. Рюсей, разумеется, занял центральное место, развернув стул спинкой вперёд, и теперь восседал на нём, как на троне.
— Значит, вы с Саэ друзья детства, — говорил он, обращаясь к Банни, и в голосе его не было ни капли смущения. — Это мило. Очень мило. Я такое люблю. Старые фотографии, общие воспоминания, «а помнишь, как мы ловили рыбу и ты упал в воду». Прямо фильм.
— Мы не ловили рыбу, — поправил Банни. — Мы строили плот. И упал, кстати, Саэ.
— Я не падал, — мрачно вставил Саэ. — Меня столкнули.
— Это была случайность.
— Ты сказал: «Проверь, крепко ли держится бревно». Я проверил. Оно не держалось.
Рюсей расхохотался так, что чайная ложка на столе подпрыгнула.
— О, это прекрасно! Саэнька, ты с детства был таким же доверчивым? А теперь? — он наклонился ближе и понизил голос до шёпота, который, впрочем, слышали все. — Если я скажу тебе прыгнуть в воду, ты прыгнешь?
— Нет.
— А если я скажу, что на дне — звезда? Упавшая.
— Звёзды не падают на дно пруда. Они сгорают в атмосфере.
— А если одна долетела? Специально для тебя? — Рюсей ухмыльнулся. — Ты бы нырнул? Рискнул бы?
Саэ посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось всё сразу: раздражение, усталость и — тщательно запрятанное — любопытство.
— Ты невозможен, — сказал он.
— Спасибо, — Рюсей отсалютовал ложкой.
Банни наблюдал за этой перепалкой молча. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и на его лице блуждала лёгкая, едва заметная улыбка — не насмешливая, скорее изучающая. Так смотрят на старую карту, пытаясь понять, где теперь проходят границы.
— Вы с ним, я смотрю, уже спелись, — заметил он.
— «Спелись» — это громко сказано, — отозвался Саэ. — Скорее, он ворвался без стука и теперь ведёт себя как хозяин.
— Я не хозяин, — возразил Рюсей. — Я — украшение. Люблю, когда вокруг красиво. А тут, — он обвёл рукой кухню, — красиво, только когда я говорю.
Татьяна Павловна, ставившая на стол тарелку с пирогом, вдруг усмехнулась:
— Рюсей, ты бы помолчал хоть пять минут. Дай человеку поесть.
— Не могу, — честно ответил тот. — У меня рот — это самостоятельный организм. Он живёт своей жизнью.
После чая бабушка отправила их на улицу. Велела показать Банни, что изменилось в деревне, и наказала вернуться к ужину. Рин идти отказался — сказал, что у него дела поважнее, и скрылся в своей комнате.
Они вышли втроём. Солнце уже клонилось к западу, и тени от заборов стали длинными, синими. Пыльная дорога уходила в поле, где колосилась рожь, и над ней дрожал нагретый за день воздух.
— Ну, — сказал Банни, оглядываясь, — тут почти ничего не изменилось. Только вон тот дом покрасили.
— А вон там, — Саэ указал на пригорок, — теперь пасека. Заброшенная. Рюсей меня туда вчера возил.
— Правда? — Банни покосился на Рюсея. — И как?
— Волшебно, — ответил за Саэ Рюсей. — Мы лежали в траве, смотрели на небо, и я рассказывал ему о смысле жизни. Он, правда, делал вид, что не слушает, но я-то знаю...
— Ты рассказывал про стог сена и попугая, — перебил Саэ.
— Это и есть смысл жизни, — ничуть не смутился Рюсей.
Они дошли до пруда. Вода стояла неподвижная, тёмная, и в ней опрокинутым миром отражались облака. Камыши всё так же шелестели, и старый мостик всё так же поскрипывал под ногами, когда Банни шагнул на него первым.
— Наше место, — сказал он. — Помнишь, Саэ?
— Помню.
— Я тоже хочу такое место, — заявил Рюсей, пиная камешек в воду. — Где моё место? У меня нет места. Я — странник. Одинокий волк.
— Ты — не волк, — возразил Саэ. — Ты — лиса.
— О! — Рюсей оживился. — Лиса — это хорошо. Лисы хитрые и красивые. Спасибо, Саэнька. Это почти комплимент. Я его запомню.
Банни сел на мостик, свесил ноги. Саэ — рядом, машинально, как делал это сотни раз в детстве. Рюсей остался стоять, но через минуту всё-таки опустился на корточки рядом с ними. Треугольник снова замкнулся.
Некоторое время молчали. Было слышно только, как где-то далеко, на другом конце деревни, лает собака, и как стрекочут кузнечики в траве.
— Странно, — вдруг сказал Банни. — Я думал, когда приеду, всё будет как раньше.
— А как иначе? — спросил Саэ.
— Ну... — Банни посмотрел на Рюсея. — Раньше нас было двое.
Рюсей встретил его взгляд и не отвёл. Ухмыльнулся.
— Ревнуешь? — спросил он без всякого перехода.
Банни усмехнулся:
— Нет. Просто констатирую.
— И правильно. Ревновать глупо. Тем более — кого? Меня? — Рюсей хлопнул себя по колену. — Я вообще не конкурент. Я — явление природы. Как дождь. Как комета. Я просто есть.
— Кометы сгорают, — заметил Саэ.
— О, Саэнька, — Рюсей прижал ладонь к груди, — ты сегодня просто фонтанируешь остротами. Я в восторге. Может, ещё что-нибудь скажешь? Например, что я красивый? Или умный? Или что тебе без меня было скучно?
— Мне без тебя было тихо.
— Тишина — это скучно. Признай.
Саэ не ответил, но уголки его губ дрогнули — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Рюсей, однако, заметил. Он всегда замечал такие вещи.
Банни переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах читалось что-то трудноуловимое. Не злость. Не обида. Скорее — переоценка. Он уехал отсюда три года назад, уверенный, что ничего не изменится. А теперь сидел на старом мостике и понимал: изменилось. Появился этот шумный, нахальный, невозможный парень, который влез в их мир без спроса и, кажется, не собирался уходить.
— Ладно, — сказал Банни, поднимаясь. — Покажете мне деревню? Всё-таки три года не был.
Они провели остаток дня, бродя по окрестностям. Зашли к старой мельнице, где раньше была их с Саэ «База сопротивления инопланетному вторжению». Рюсей немедленно объявил себя главнокомандующим и назначил Банни «министром по делам воспоминаний», а Саэ — «главным астрономом и ответственным за красоту». Прошли через лес, где Рюсей чуть не наступил на ужа и потом ещё полчаса рассказывал, что это был «смертоносный гадючий король» и он, Рюсей, героически спас всю компанию. Остановились у колодца на околице, напились ледяной воды, и Банни сказал, что вода всё та же — вкус детства.
А вечером, когда небо окрасилось в оранжевый и розовый, они вернулись к дому Татьяны Павловны. Бабушка уже вынесла на улицу старый стол, накрыла его скатертью и расставила тарелки. Ужинать решили во дворе — благо вечер был тёплым и безветренным.
Рин всё-таки выполз к столу, и теперь сидел, подперев щёку рукой, и лениво наблюдал за происходящим.
— У нас теперь, кажется, клуб, — сказал он. — Клуб «Кто громче всех орёт».
— Я не ору, — возразил Саэ.
— Ты — нет. Ты — жертва клуба.
Все рассмеялись — даже Саэ, хоть и постарался скрыть это за глотком чая. Рюсей, заметив его улыбку, просиял так, будто выиграл в лотерею.
— Саэнька, я же говорил! — воскликнул он. — Ты умеешь! Ещё немного — и я увижу твои зубы. Все тридцать два.
— У меня их двадцать восемь, — машинально поправил Саэ.
— О, боже, он даже зубы считал! — Рюсей схватился за голову. — Банни, ты это слышал? Он считал свои зубы! Я влюбляюсь.
— В зубы? — уточнил Банни.
— Во всё сразу.
Саэ поперхнулся чаем и закашлялся. Рюсей заботливо похлопал его по спине — слишком энергично, так что чай расплескался на скатерть.
— Осторожнее, звёздный, — сказал он. — Ты мне ещё живым нужен.
— Для чего? — прохрипел Саэ.
— Для всего. Ты — моё развлечение. Моя муза. Мой источник вдохновения. — Рюсей наклонился ближе и добавил тихо, но так, что слышали все: — И мой главный зритель. А зрителей не едят.
Татьяна Павловна, наблюдавшая за ними с другого конца стола, тихо рассмеялась и покачала головой. Она прожила на свете много лет и знала: такие вечера запоминаются надолго.
Когда стемнело и на небе зажглись первые звёзды, Саэ поднялся.
— Я на чердак, — сказал он.
— Можно с тобой? — спросил Банни.
Саэ замер. В прежние времена Банни не спрашивал — они просто поднимались вместе, и это было само собой разумеющимся. А теперь спросил. Потому что что-то изменилось. Или потому что за столом сидел третий, который тоже мог бы спросить — но не спросил.
— Пошли, — сказал Саэ.
Они поднялись по скрипучей лестнице. На чердаке было темно, только звёздный свет лился сквозь панорамное окно. Саэ включил маленькую лампу, и пространство наполнилось мягким, желтоватым сиянием. Карта звёздного неба на стене, телескоп у окна, стопка блокнотов на столе — всё было как прежде.
Банни подошёл к окну, посмотрел на небо.
— Ты всё ещё смотришь на звёзды, — сказал он.
— Да.
— И что ты там видишь?
Саэ встал рядом.
— Сейчас — Лиру. Вега уже высоко. А там, левее, — Лебедь. Денеб только поднимается. Через пару недель будет Летний Треугольник во всей красе.
— Я скучал по этому, — сказал Банни тихо.
— По чему?
— По тому, как ты говоришь о звёздах. У тебя голос меняется. Становится... мягче, что ли.
Саэ не знал, что на это ответить. Он просто продолжал смотреть на небо, и ему вдруг стало спокойно. Так спокойно, как не было уже давно.
Внизу хлопнула дверь — это Рюсей, наконец, ушёл, предварительно выпросив у Татьяны Павловны банку варенья «на дорожку». Где-то вдалеке заурчал мотоцикл — звук плыл над полями, постепенно стихая, пока не растворился в ночи.
— Завтра увидимся? — спросил Банни.
— Да, — ответил Саэ. — Увидимся.
Банни ушёл в свою комнату — ту, что бабушка приготовила рядом с чердаком. А Саэ ещё долго сидел у окна, глядя, как над лесом поднимается июньская луна.
В деревне наступила ночь. Тёплая, звёздная, полная стрекота сверчков и запаха жасмина. Где-то на другом конце деревни, в доме с покосившимся забором, Рюсей лежал на кровати и смотрел в потолок.
«Саэнька, — думал он, ухмыляясь, — ты ещё не знаешь, во что ввязался».
А в доме у леса Банни сидел у открытого окна и слушал тишину, которая больше не казалась ему такой же, как три года назад.
Июнь только начинался.