Шанс на жизнь | Адель Шайбакова

На следующее утро Мишель проснулась раньше будильника. Первым делом — телефон. Ни одного сообщения от Адель.

Она написала первой, хотя обычно этого не делала:

— Доброе утро. Как настроение?

Ответ пришёл через час. Уже в колледже.

— Нормально. Ты сегодня будешь на крыше?

Мишель обрадовалась. Адель сама спрашивает про встречу — это хороший знак.

— Да. Придёшь?

— Может быть. Не знаю пока.

Снова это «не знаю». Снова ускользающая, неопределённая позиция. Мишель стиснула зубы.

— Напиши, как решишь. — ответила она.

Адель поставила сердечко. И замолчала. В прочем, уже как обычно.

Весь день Мишель ходила сама не своя. Она отвечала на парах, делала вид, что слушает, но думала только об одном: придёт Адель или нет? И если придёт — какой она будет? Тёплой, как раньше? Или снова холодной, как вчера?

К семи вечера она уже сидела на крыше с сигаретой в руке. Внизу шумел город, вверху темнело небо, а она ждала. Смотрела на дверной проём, откуда должна была появиться Адель.

В семь ноль пять — никого.
В семь пятнадцать — никого.
В семь двадцать пять она написала:

— Ты идёшь?

Ответ пришёл через три минуты.

— Извини. В другой раз.

Мишель смотрела на экран, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Не боль. Нет. Что-то другое. Разочарование. И страх — отвратительный, липкий страх, что это не случайность. Что Адель отстраняется намеренно.

Она хотела спросить «почему», но знала: Адель либо не ответит, либо скажет то же самое — «не усложняй».

Вместо этого Мишель написала:

— Хорошо. В другой раз.

И осталась на крыше одна. Докурила сигарету. Посмотрела на звёзды.

«Что ты со мной делаешь?» — спросила она мысленно Адель. — «Ты вроде хочешь общаться, а потом отталкиваешь. Ты пишешь мне сама, а когда я пишу — отвечаешь через час».

Она не понимала.

Но одно она поняла точно: она хочет быть рядом с Адель. Не как друг. Не как случайная знакомая.

По-другому.

И это осознание пугало её больше, чем любая таблетка, больше, чем воспоминания о Тае, больше, чем пустота дома, где родители не замечают её боли.

Потому что если Адель отстранится окончательно — Мишель не выдержит.

Она посидела ещё полчаса, глядя на огни города, потом поднялась и пошла домой. В груди горел маленький, хрупкий огонёк. Надежда? Чувство? Она не знала.

Но знала, что завтра снова напишет Адель. И снова придёт на крышу. И будет ждать.

Потому что иногда единственное, что остаётся — это ждать. Даже когда тот, кого ты ждёшь, не обещал прийти.

///

После того вечера прошло три дня. Три дня, которые растянулись для Мишель в бесконечную серую ленту.

Она всё так же ходила на пары, всё так же возвращалась в пустую квартиру, всё так же засыпала под приглушённые рыдания матери за стеной. Но внутри что-то изменилось. Будто старую, затертую пластинку перевернули — музыка осталась той же, но звучала иначе.

Она думала об Адель. Постоянно.

Это пугало. Раньше Мишель могла контролировать свои мысли — вовремя проглотить таблетку, загрузить голову учебой, заснуть под очередной сериал. Теперь же Адель проникала в неё через все барьеры. Влетала в голову с утренними лучами солнца, застревала там на парах, не отпускала перед сном.

Мишель перечитывала их переписку. Снова и снова. С самого начала — с той ночи, когда она написала «Спишь?» просто потому, что хотелось увидеть её имя на экране.

Она замечала детали, на которые раньше не обращала внимания. Как Адель писала «ты как?» всегда с маленькой буквы. Как иногда отвечала мгновенно, а иногда — спустя часы, и Мишель за эти часы успевала представить сотню причин: от банальной занятости до того, что Адель больше не хочет с ней говорить.

Особенно больно было вспоминать их последнюю встречу на крыше. Тот вечер, когда Адель отодвинулась от её прикосновения.

«Может, она понимает, что я к ней неравнодушна? — думала Мишель, лёжа в темноте. — И ей это не нравится?»

Мысль обжигала. Если Адель догадывается и специально отстраняется — значит, ей не нужно то, что Мишель чувствует. Значит, всё это время Мишель надеялась то, чего нет.

Вопросов было больше, чем ответов. Это сводило с ума.

///

В четверг, после третьей пары, Мишель стояла у ворот колледжа и курила сигарету, ведь на территории запрещено. Моросил дождь — мелкий, противный, какой бывает только в ноябре.

Она уже докуривала и собиралась идти на следующую пару, когда услышала знакомый голос:

— Привет.

Мишель обернулась так резко, что чуть уронила тлеющую сигарету.

Адель стояла в двух шагах. На ней было черное худи с огромным принтом, джинсы и тяжёлые ботинки.

— Привет, — Мишель постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё затрепетало. — Ты как здесь?

— Иду домой, — пожала плечами брюнетка. — А ты тут стоишь.

Мишель почувствовала, как внутри разливается тепло — и тут же испугалась этого тепла. Нельзя так радоваться каждому её появлению. Это нездорово.

— Понятно, — сказала она, — А я думала, ты заблудилась.

Адель усмехнулась, но усмешка вышла бледной. — Да нет.

— Долго ты пропадала вообще, — Мишель не удержалась от лёгкого упрёка. — Три дня молчала.

— Я не пропадала, — Адель отвела взгляд. — Была занята.

— Три дня?

— Бывают такие дни.

Повисла пауза. Мишель выбросила окурок. Ей хотелось спросить: «Почему ты не отвечала? Почему не пришла на крышу? Почему ведёшь себя так?»

Но вместо этого она сказала то, что вырвалось само, без разрешения:

— Я скучала.

Слова повисли в воздухе. Мишель тут же пожалела о них — слишком откровенно, слишком уязвимо. Адель подняла глаза, и в их глубине на мгновение мелькнуло что-то — удивление? Неловкость? Мишель не смогла прочитать.

— Зачем? — спросила Адель ровным, почти безразличным голосом. — Мы же виделись недавно. И переписывались.

«Зачем?» — это слово ударило больнее, чем любое другое. Адель не улыбнулась. Не проявила ни капли тепла. Она просто спросила «зачем?», как будто скучать по ней странно и неуместно.

Мишель проглотила комок в горле.

— Не знаю, — соврала она, глядя в сторону. — Привыкла, наверное.

— Странная ты, — Адель покачала головой, но без той привычной, почти ласковой насмешки. Скорее отстранённо. — Ладно, проводишь меня до остановки? Я оттуда домой пойду.

У нее было еще две пары, но это сейчас не так важно. Они пошли по тротуару прямо. Мишель чувствовала напряжение — оно висело между ними. Хотелось взять Адель за руку. Просто взять, чтобы убедиться, что она настоящая, что она здесь. Но Мишель не решалась. Это неуместно, и она помнила, как в прошлый раз Адель отодвинулась от её прикосновения. И слово «зачем?» все ещё звенело в ушах.

У остановки они остановились, небольшой навес спасал от дождя. С неба полило как из ведра.

— У тебя есть зонт? — спросила Мишель.

— Нет. Не ожидала, что будет дождь.

— Подожди, у меня есть вроде... — Мишель начала рыться в рюкзаке и наконец вытащила сложенный зонт — небольшой, с потёртой ручкой, но целый. — Держи.

Адель посмотрела на зонт, потом на Мишель.

— А ты как доберешься? — спросила она.

— На такси наверное.

Адель не взяла зонт.

— Я не маленькая, не растаю.

— Адель, возьми, ты сейчас пешком же пойдешь. Завтра вернёшь. Я серьёзно.

— Не нужно.

Они смотрели друг на друга. Мишель не понимала, почему Адель отказывается от такой мелочи. Просто зонт. Что в этом такого?

— Почему ты всегда отказываешься? — спросила Мишель, и в её голосе проскользнула горечь. — От помощи, от заботы. Я просто хочу...

— Что ты хочешь? — перебила Адель. В её голосе не было раздражения, скорее усталость. — Мишель, не надо из меня делать кого-то, кто нуждается в спасении.

— Я и не делаю. Я просто хочу помочь.

— А я не просила.

Слова прозвучали резко. Слишком резко. Адель, похоже, и сама это поняла — её лицо на секунду дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки.

— Извини, — сказала она тише. — Я не хотела грубить. Просто... привыкла сама. Ладно, давай свой зонт.

Мишель молча протянула зонт. Адель взяла, раскрыла, шагнула под дождь.

— Спасибо, — бросила она через плечо. — Завтра верну.

И ушла. Быстро, не оборачиваясь.

Мишель стояла, смотрела, как фигура Адель тает в серой пелене дождя, и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое и тяжёлое. Не обида. Нет. Разочарование. В себе. За то, что ждала от Адель какой-то реакции. За то, что вообще ждала.

«Она не обязана отвечать тебе взаимностью, — сказала она себе. — Она просто твой друг. Если вообще друг».

///

Дома она долго сидела на кровати, глядя в стену. Телефон молчал. Адель не написала — ни «спасибо за зонт», ни «добралась нормально». Ничего.

Мишель открыла чат. Пальцы замерли над клавиатурой. Она хотела написать: «Ты в порядке? Промокла сильно?» — но представила, как Адель прочитает это и подумает: «Опять она лезет».

В голове крутился один и тот же вопрос: «Почему мне так важно, что она делает? Почему я не могу просто выбросить её из головы?»

Ответ она знала. Боялась признаться в нём даже себе.

«Потому что ты влюбляешься в неё, идиотка».

Мишель закрыла лицо руками. Нет. Этого не может быть. Она никогда не чувствовала такого, никогда не ждала сообщений, не вслушивалась в голос, не задерживала дыхание, когда кто-то приближался.

///

На следующий день Адель не написала. И на следующий.

Мишель пыталась не думать об этом. Загружала себя учебой, согласилась пойти с одногруппницами в кафе после пар, даже улыбалась их шуткам — механически, не чувствуя. Лена что-то рассказывала про своего парня, Кира спорила с ней о чём-то незначительном, а Мишель сидела с чашкой остывшего чая и смотрела в окно.

«Адель сейчас в своём техникуме? — думала она. — Чем занимается? Думает ли обо мне хоть иногда?»

Наверное, нет. Адель вообще не из тех, кто много думает о других. Она живёт своей жизнью. И Мишель там — гостья, не более. Которую иногда впускают, а иногда выставляют за дверь.

Зонт Адель так и не вернула. Мишель не напоминала.

В субботу вечером она не выдержала.

— Привет. Что делаешь? — напечатала она, перечитала несколько раз и отправила.

Ответ пришёл через сорок минут. Это было слишком долго для простого сообщения и слишком быстро, чтобы Адель была совсем занята.

— Дома. Смотрю сериал.

Мишель ждала продолжения. Но его не было. Только сухая констатация факта.

— Какой?— спросила она.

— Старый. Неважно.

Одно слово вместо названия. Без эмоций, без намёка на диалог. Мишель почувствовала, как внутри закипает раздражение — на себя за то, что снова написала первой, на Адель за её ледяное равнодушие.

— Хочешь встретиться завтра? На крыше?

Адель прочитала — и не ответила пять минут. Десять. Пятнадцать. Мишель смотрела на экран, чувствуя, как телефон нагревается в руке.

Наконец:

— Не знаю. Посмотрим. Напишу завтра.

«Посмотрим» и «напишу завтра» — снова. Руки Мишель опустились. Она ведет себя слишком навязчиво, с этим пора заканчивать.

— Хорошо, — написала она. — Жду.

Адель поставила реакцию — сердечко. Мишель смотрела на этот маленький значок и не знала, что о нём думать. Сердечко после холодных, односложных ответов. Что это значит? Привычка? Бездумный жест?

///

В воскресенье днём пришло сообщение от Адель.

— Сегодня не получится. У меня дела. Давай завтра?

Мишель выдохнула с облегчением — хотя бы не молчание. Хотя бы ответ.

— Давай. Во сколько?

— В семь. Мое любимое число. Будешь?

Сердце пропустило удар. «Будешь?» — не «приходи», не «ждём», не утверждение. Вопрос. Как будто Адель давала Мишель выбор.

Но она знала, что пойдёт.

— Да, — коротко ответила она, стараясь не выдать своего волнения.

///

В понедельник Мишель пришла на крышу в ровно в семь. На этот раз — намеренно не слишком рано, чтобы не казаться слишком заинтересованной. Поднялась по бетонной лестнице, вышла на крышу.

Адель уже сидела там. Одна. С сигаретой в руке.

— Ты рано, — сказала Мишель, садясь рядом — на расстоянии, оставляя между ними больше полуметра. В прошлый раз она села ближе, и Адель отодвинулась. Она запомнила.

— Я всегда прихожу рано, — ответила Адель, не глядя на неё. — Просто ты не замечала.

Мишель не знала, что на это ответить. Она взяла сигарету, прикурила. Затянулась. Ветер был холодным, пронизывающим. Осень окончательно вступила в свои права, и даже днём солнце уже не грело по-настоящему. Небо затянули тяжёлые серые облака.

— Ты последнее время странная, — наконец сказала Мишель. — Пропадаешь, отвечаешь односложно. Я думала, может, я что-то сделала не так.

Адель выдохнула дым и пожала плечами.

— Ты ничего не делала. У меня просто бывают такие периоды.

— Какие периоды?

— Когда не хочется ни с кем разговаривать. — Адель посмотрела на неё. Взгляд был усталым, но не злым. — Даже с тобой.

«Даже с тобой». Мишель не знала, радоваться этому «даже» или огорчаться. С одной стороны, Адель выделяет её из остальных — значит, Мишель для неё не просто знакомая. С другой — «даже с тобой» означало, что Адель готова отстраниться и от неё. Что Мишель не исключение.

— Я могу спросить, почему? — осторожно произнесла Мишель.

— Потому что я устаю от людей. — Адель посмотрела вдаль, на серые многоэтажки. — От их ожиданий, от их вопросов, от их желания что-то от меня получить. Мне нужно время, чтобы побыть одной. Перезагрузиться.

— А я не «получаю» от тебя ничего, — тихо сказала Мишель. — Я просто хочу быть рядом.

Адель повернулась к ней. В её глазах мелькнуло что-то — недоверие? Или, наоборот, смятение?

— Все так говорят, — ответила она. — А потом начинают требовать внимания, времени, ответов. Я не могу этого дать. Не сейчас.

— Я не требую.

— Ты уже требуешь, — Адель сказала это спокойно, без злости, как констатацию факта. — Каждый раз, когда спрашиваешь «почему отстранилась». Когда сказала «я скучала». Это давление. Даже если ты не хочешь давить.

Мишель почувствовала, как к щекам прилила кровь — от стыда и обиды.

— Я не хотела...

— Я знаю. — Адель вздохнула. — Поэтому я здесь. Если бы я думала, что ты делаешь это специально, я бы не пришла. Ты просто... другая. Ты как бы заботишься. И это... непривычно.

Она замолчала. Мишель молчала тоже.

Слова Адель резали, но в них была правда. Мишель действительно требовала — не словами, но ожиданиями. Она ждала, что Адель будет отвечать быстро, будет скучать, будет хотеть видеться. А Адель была другой. И Мишель не имела права её переделывать.

— Извини, — наконец сказала Мишель. — Я не подумала.

— Ничего, — Адель потушила сигарету о край крыши. — Просто... не дави, ладно? Я буду приходить, когда смогу. Отвечать, когда будет настроение. И если тебя это не устраивает — скажи сейчас.

Мишель сглотнула. Её устраивало? Нет. Она хотела большего. Хотела, чтобы Адель была рядом постоянно, чтобы писала первой, чтобы искала встреч. Но это было её желание, не Адель. И у неё был выбор: принять условия или уйти.

— Устраивает, — сказала она. Голос дрогнул, но она сдержалась. — Просто... я волнуюсь. Когда ты пропадаешь, я думаю, что ты решила больше не общаться.

— Если я решу не общаться, я скажу прямо, — ответила Адель. — Я не из тех, кто исчезает без объяснений.

— Хорошо.

Они снова замолчали. Ветер разогнал облака, и на небе показались первые звёзды. Мишель сидела, глядя прямо перед собой, и чувствовала, как внутри медленно оседает тяжесть. Она получила ответы. Не те, которые хотела, но честные.

Адель не нуждалась в ней так, как Мишель нуждалась в Адель. И с этим нужно было жить.

— У тебя всё в порядке? — неожиданно спросила Адель. — Кроме этого, имею в виду.

Мишель удивилась вопросу. Адель редко интересовалась её жизнью — не потому что ей было всё равно, просто она не лезла в душу.

— Не знаю, — честно сказала Мишель. — Иногда кажется, что я уже не живу, а просто существую.

Адель не ответила. Но и не отвернулась. Они просидели ещё около часа — сменили тему, говорили о всякой ерунде, о сериалах, о погоде, о том, какой дурацкий кофе в колледже. Адель рассказывала  про преподавателя, который всех ненавидит, и про столовую, где кормят хуже, чем в армии. Мишель слушала, улыбалась, задавала вопросы.

Всё почти как раньше. Почти. Диалог был, но это выглядело как общение из уважения. Внутри остался осадок — от слов «ты требуешь», от «не дави», от «я буду приходить, когда смогу».

Мишель поняла одну вещь, от которой стало одновременно легче и тяжелее.

Адель не чувствовала к ней того же. Может, когда-нибудь — да. Может, нет. Но сейчас — точно нет. И Мишель должна была принять это, если хотела сохранить то, что у них есть. Пусть маленькое, пусть неполное, пусть на условиях Адель.

///

Внизу, у выхода, они попрощались.

— Зонт забыла вернуть, — напомнила Мишель.

— Завтра принесу, — пообещала Адель. — Правда на этот раз.

— А завтра мы поболтаем тут?

Адель замялась.

— Завтра у меня дела после шараги. Но послезавтра — давай снова здесь? Если хочешь.

— Хочу, — ответила Мишель слишком быстро. Она виновато улыбнулась. — То есть... да, давай.

Адель кивнула, надела капюшон и шагнула в темноту.

— Пока, Мишель.

— Пока.

Фонари освещали мокрый асфальт, ветер срывал последние листья. Адель не обернулась. Как обычно.

Но на этот раз Мишель не ждала.

Она развернулась и пошла домой. В голове крутилась одна мысль, которую она боялась произнести вслух, но прятать её дальше не было сил.

«Я влюблена в неё. В девушку, которая не любит, когда к ней прикасаются. Которая пропадает на три дня без объяснений. Которая сказала мне «не дави». Которая, возможно, никогда не будет чувствовать то же самое».

«Но я всё равно буду приходить на крышу. Потому что даже так — на её условиях, на её расстоянии — лучше, чем без неё».

Дома было темно и тихо. Мать, наверное, уснула после. Отец, судя по храпу из гостиной, опять заснул перед телевизором.

Мишель прошла в свою комнату, разделась, легла на кровать. Телефон мигнул.

Адель: — Забыла спросить. Ты таблетки принимаешь?

Мишель удивилась. Адель никогда не спрашивала про таблетки, даже после того как увидела их.

— Да. Когда совсем плохо, — ответила Мишель.

— Не увлекайся.

Коротко. Сухо. Но — Адель написала первой. После того как они разошлись. Это было почти забота. Почти.

— Постараюсь, — ответила Мишель. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она положила телефон на грудь, закрыла глаза. Внутри, в самом тёмном и глубоком месте, жила маленькая, хрупкая надежда, на то, что расстояние между ними когда-нибудь исчезнет.

Но сегодня Мишель разрешила себе просто чувствовать. Не требуя, не надеясь на ответ. Просто чувствовать — это тепло, эту боль, эту странную, мучительную радость от того, что Адель есть. Даже если она никогда не будет её.

«Ты ничего о ней не знаешь на самом деле, — шепнул внутренний голос. — Ты не знаешь, что у неё в семье, почему она такая закрытая, почему не любит прикосновений. Ты не знаешь, чувствует ли она что-то к тебе или просто терпит».

«Но я хочу узнать, — ответила Мишель. — Если она позволит».

И под этот тихий диалог с самой собой она провалилась в сон — без снов, без слёз, просто в усталую, серую пустоту.

Где-то в почти соседнем доме, Адель смотрела в потолок своей комнаты и думала о странной блондинке, которая каждый раз ждёт её на крыше.

И не знала, что с этим делать.