~22~
Париж за пределами Гранд-Пале казался совсем другим. Без суеты модных показов, без вспышек и бесконечных указаний стилистов город словно замедлил свой бешеный ритм. У служебного входа, как и обещал, её ждал Глеб. Он уже успел сменить строгий пиджак на привычную темную одежду, но капюшон больше не натягивал на глаза — он перестал прятаться от этого мира.
Они шли по набережной Сены, скрываясь под одним большим зонтом от мелкого, теплого французского дождя. Огни вечернего города отражались в воде, рассыпаясь тысячами золотых и каштановых бликов.
— Куда мы идем? — спросила Ангелина, ближе прижимаясь к его плечу. Ей всё еще казалось это нереальным: они вдвоем, в Париже, и никто никуда не бежит.
— В место, где нет вывесок на английском и неоновых экранов, — ответил Глеб, бросив на неё быстрый, потеплевший взгляд. — Мой французский продюсер когда-то показал мне одну старую виниловую лавку на окраине Латинского квартала. Там варят худший кофе в городе, но хозяин не знает, кто я такой, а пластинки не менялись с восьмидесятых.
Они свернули в узкий, мощеный брусчаткой переулок. Лавка действительно оказалась крошечной, зажатой между старыми жилыми домами с массивными деревянными ставнями. Внутри пахло старой бумагой, сушеными травами и нагретым воском. Пожилой француз за стойкой лишь кивнул им, даже не подняв глаз от разгадываемого кроссворда.
Глеб уверенно прошел к дальнему стеллажу и начал перебирать пожелтевшие конверты пластинок. Его пальцы двигались плавно, без прежнего нервного напряжения.
— Знаешь, — тихо заговорила Ангелина, проводя пальцем по корешкам старых книг на соседней полке, — когда я улетала из Москвы в тот второй раз, я думала, что музыка — это всё, что у нас останется. Фальшивый глянец против твоей ломаной мелодии.
Глеб замер. Он медленно убрал руку от пластинок и повернулся к ней. В тусклом свете настольной лампы его лицо выглядело спокойным, почти умиротворенным.
— Музыка была моей броней, Ангел, — признался он, сокращая расстояние между ними. — Я писал треки, чтобы выплеснуть злость, чтобы не сойти с ума от мысли, что все вокруг лгут. Но когда ты вышла под эту песню на подиум... я впервые услышал в ней не свою обиду, а твою силу. Ты сделала мою музыку живой.
Он протянул руку и аккуратно взял её за ладонь, переплетая их пальцы. Больше не было качелей, не было резких перепадов от нежности к ледяному безразличию. Старый сценарий был официально закрыт.
— Через два дня мы вернемся в Москву, — продолжал блондин, глядя ей прямо в глаза. — Там будет много шума, судов, вопросов от прессы и новых контрактов. Но теперь мы будем на одной стороне.
Ангелина улыбнулась, чувствуя, как внутри окончательно исчезает застарелый страх перед будущим. Она пережила предательство Сони, пережила холод московских промзон и триумф Парижа. Но самым главным её достижением было то, что парень, стоящий сейчас перед ней, наконец-то научился доверять.
Они вышли из лавки, когда дождь уже закончился, оставив после себя лишь свежесть и чистый воздух. Впереди у них были еще целые сутки в этом городе — без камер, без прошлого и только друг для друга.