~12~
Гул турбин самолета заглушал мысли, но не мог заглушить то сумасшедшее биение сердца, с которым Ангелина поднялась на борт. Весь многочасовой полет до Парижа она провела, прижавшись лбом к холодному иллюминатору. За окном проплывали безжизненные облака, а на губах всё еще горел вкус его прощального поцелуя.
«До встречи», — сказал он. Но почему это звучало как точка, а не как многоточие?
Париж встретил её чужим шумом:
Столица Франции встретила её не романтичным глянцем, а жестким, деловым ритмом. Аэропорт гудел на сотнях языков.
Ангелина шла по терминалу с одним небольшим чемоданом, чувствуя себя абсолютно потерянной. Мир моды, в который её так стремительно бросило, не прощал слабости.
У выхода её встретил представитель модного дома — строгий мужчина в безупречном костюме с табличкой «ANGELINA».
— Бонжур, мадемуазель. Машина ждет, — коротко бросил он на ломаном русском.
Её привезли в небольшую, но невероятно стильную студию в районе Маре. Высокие потолки, лепнина, вид на серые парижские крыши.
На столе её ждал огромный букет белых лилий. Ангелина бросилась к нему, судорожно ища записку, надеясь увидеть тот самый размашистый почерк.
На карточке было напечатано по-французски: «Добро пожаловать в команду. Завтра в 9:00 первая примерка».
Ни слова от него...
Весь вечер Ангелина сидела на подоконнике, глядя на загорающиеся огни Эйфелевой башни. Она то и дело включала телефон. В соцсетях и пабликах вовсю обсуждали её внезапный взлет: «Новая муза Pharaoh? Кто такая Ангелина и почему её зовут в Париж?».
Но сам Глеб молчал. Его аккаунт был неактивен, а последнее сообщение в их чате так и осталось неотвеченным.
Она попыталась набрать его номер. Сердце замерло, пока шли длинные, гудкие гудки. На том конце провода ответил механический голос автоответчика: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Он снова спрятался в свой кокон, оставив её один на один с новой реальностью.
Утро началось с жесткого тайминга. Огромный светлый павильон, десятки вешалок с кутюрной одеждой, строгие взгляды дизайнеров и фотографов. Ангелина чувствовала себя манекеном, пока вокруг неё создавали новый образ. Ей больше не рисовали ту фальшивую кукольную внешность, которую требовала Соня. Французские стилисты подчеркнули её природную бледность, резкие скулы и глубокий, слегка испуганный взгляд.
— Магнифик! — восхищенно шептал главный дизайнер, поправляя на её плечах тяжелый черный плащ, который странно напоминал тот, что носил Глеб. — В ней есть драма. Есть тайна.
В разгар съемок, когда Ангелина стояла под прицелом десятков камер, в глубине павильона послышалось какое-то оживление. Звукорежиссер площадки подошел к пульту и сменил стандартный подиумный трек.
Из колонок раздался знакомый, ломаный ритм. Та самая фортепианная мелодия, пронзительно грустная и чистая, которую Глеб включал ей в своей студии в ту последнюю ночь. Только теперь поверх музыки ложился его голос — тихий, хриплый, читающий новые, еще не выпущенные строки. Каждое слово было наполнено той самой ломаной нежностью.
Ангелина замерла прямо перед камерой. Вспышки ослепляли её, но она не видела фотографа. Она слушала трек, который он отдал этому модному дому специально для её показа.
Он не оставил её. Он был здесь, в каждой ноте, звучащей на весь Париж.
После окончания съемок уставшая Ангелина вернулась в гримерку. На её зеркале лежал запечатанный конверт, которого не было утром. Внутри находился один единственный билет на самолет Париж — Москва на дату через две недели, ровно в день окончания модной недели.
И записка, написанная от руки, тем самым размашистым почерком:
«Твой контракт в Париже — это только начало. Я убрал Соню, но те, кому она была должна, нашли меня. Не возвращайся в Россию, Ангел. Забудь мой номер».