Один день | минсоны. (заброшен).

Время шло, пока измученный кассир искал 3 пачки вреднющих сигарет, чтобы вручить их тощему парню, косо облокотившемуся на поцарапанный корпус кассы.

— 169 рублей. Карта, наличные? — протянул кассир, сжимая пальцами пачки никотиносодержащего.

— Наличные, — ответ поступил мгновенно, Джисон будто отсчитал момент, когда кассир задаст вопрос.

Парень за кассой судорожно кивнул, кусая проколотую губу, дождался денег и протянул сигареты Джисону. Тот кивнул в знак благодарности, почесав вьющиеся волосы на затылке. Одна из пачек сигарет, представляющая из себя картонку, сложенную в коробочку с напечатанной картинкой какой-нибудь мутации или мучительной смерти обходилась гораздо дешевле, чем любые ощущения от выкуривания её содержимого. В сигаретах, по мнению Джисона, содержалось гораздо больше, чем знал интернет или кто либо. И, больше всего там было именно чего-то собственного, будто, выделенного из тела, будучи чем-то отвергнутым.

Парень потянулся за сигаретой, длинные пальцы ловко ухватили вещицу, поднося к потрескавшимся губам. Джисон удержал сигарету во рту, поднёс замученную до смерти зажигалку и поджёг. Пальцы тут же обхватили стержень сигареты, вытягивая из губ, чтобы выдохнуть замечательного дыма. Джисон сделал пару шагов по сырому асфальту, изрисованному мелками — частенько тут шастают дети. Он вскинул потяжелевшую от воспоминаний голову, смотря в противно-серое небо.

«То пропил, сё пропил» — крутилось в голове. Мысль шла далеко из корней вен Джисона, хотя при одном её упоминании тут же заставляла всё внутри бурлить, как кипящая вода на покромсаной газовой плите. Он улыбнулся уголком губ, пока вспоминал умершую ещё в малых годах жизни сестру, ещё не пьяного отца и своей улыбки, которая даже примерно не имела представление, что такое насилие. Джисон потряс головой, делая затяжку. Дым заплывал в лёгкие, окутывая своим нежным теплом. Хан шагал, читая себе под нос надписи на старых заборах, зданиях давно переставших работать заводов, куда полезет только на голову отбитый подросток.

А Джисон то, давно уже не подросток. Ему 22 года, он тощий, по своему красивый парень, который мечтал выучиться в медицинском, но ушёл после 9 класса и поступил в экономический колледж, на мед. учёба не тащила от слова совсем. Именно после этого Джисон перестал верить в санту, у которого молил ещё в 6 лет поступить на желаемую профессию, ну, и в мечты. Для него мечта — это обещание, данное самому себе, в которое веришь либо только ты, либо все твои близкие держат кулачки, чтобы мечта исполнилась во всей своей красе. За Джисона кулачки никто не поднял, считали, мол, не заслужил, старается плохо, хотя мальчик из кожи вон лез, лишь бы всё получалось.

Затяжка снова проскользнула, уперевшись в лёгкие. Хан на секунду отвлёкся от назойливых мыслей, но после утонул в них снова.

Дальше смерть сестры..она сгорела. Дом, в котором раньше жил Джисон с семьёй, в нём остались лишь дикие крики беспомощного ребёнка, отчаяные слёзы и попытки рвануть в огонь, которые ничем не оборачивались из-за рук матери.

11 лет назад. 2006 год.
Судный день.

Пламя вспыхнуло будто само собой. Оно охватило ещё живой дом, забирая его из мира. Доски трещали, были слышны крики девочки, беспомощного ребёнка, застрявшего в доме по глупости её брата. Джисон рвался, надрывал голосовые связки, а мать держала его, ревела, порой выкидывая криком слова: «всё будет хорошо, её вытянут, её найдут». Это страшно. Малейшая глупость привела к жуткому пожару, который нёс в себе лишь желание убить.

— ШИША, Я ПОМОГУ, ПРОСТИ, — надрывал ломающийся голос мальчик, брыкающийся в руках матери. Шиша — это кличка девочки, второе имя, так её звали гораздо чаще, чем собственным именем.

Огонь окрасил весь участок, крики стали громче, пронзающими до самого позвоночника. Крики были дикими, ребёнок горел. А потом стало тихо. Пламя полыхнуло, а звуки стихли совсем, будто их не было и отроду. Джисон закричал, щас он понял свою ошибку.

30 мая. 2017 год.
Нынешний момент.

Ещё одна затяжка не усугубила, лишь спасла от воспоминаний о том дне. Джисон не помнил всё, лишь часть. В голове даже не отпечаталось имя сестры, с которой он провёл 13 лет. Шиша, её кличка, имени уже не существовало. Оно сгорело вместе с ребёнком. Джисон помнил её глаза. Когда-то тёплые от улыбки брату, который позабыл её.

Хлынул дождь. Сигарета погасла, парень тут же бросил её — испугался. Макушка тут же намокла и похолодела, Джисон не стал прикрывать лицо от настаюващих на этом капель капюшоном, ведь не видел и малейшего смысла. Дождь никогда не был парню врагом, лишь холодным другом, который гасил в нём огонь, а потом раздувал его снова, потихоньку. Джисон выдохнул. Сигарета насытила его воспоминаниями и сладковатым дымом. Волосы путались под дождём, парень провёл по ним ладонью, потом встряхнул головой, как воробушек.

В кармане покоилось ещё без одной сигареты 2 пачки вишнёвого чапмана, Джисон сжал их пальцами в кармане, нащупывая открытую часть. Парень потеребил краешек сигареты, но в конце концов бросил это дело, уткнувшись носом в пасмурное небо. Небо было хоть и тёмным, но в засечках, что вызывало невероятною красоту, пока вокруг сгущался тёмно-алый закат. Он напоминал цвет чуть перезрелой вишни кислого сорта, которую Джисон обожал. И сигареты курил только такие, будто его зависимость была не в никотине, а в ягоде.

Джисон проходил любимый район с протоптанной дорожкой, которая вела к саду больницы, в которой Хан часто бывал из-за бесконечных травм и собственной неуклюжести. Больница выглядела по родному. Она не была красивой, не была уродливой, просто больница, которой лет 40, со злыми тётками в медсёстрах и вечно занятой вахтёршей, которая только и делает, что варит кофе начальству, чтоб не уволили, а потом поддакивает прихотям их, чтоб зарплату не урезали за некачественное исплонение обязанностей. Джисон поднял глаза на окно своей любимой палаты, где почти всегда лежал, когда попадал в больницу. На подоконнике сидел парень. Блондин, напоминающий умирающего кота. Глаза выражали пустоту, в них давно уже не было видно чего-то осмысленного. Джисон прищурился, чтобы разглядеть парня, живой ли он. Парень бросил взгляд на Хана, рассматривая его беличье лицо, вьющийся волос и проколотое ухо, в области хряща. «Кот» слабо поднял ладонь, к которой крепились трубки от капельниц, он согнул пальцы, чуть помахав. Джисон помахал в ответ, может, порадует потерявшегося парня.

Джисон оглядел сад. Вокруг уже давно не цвело, но всё ещё было ощущение свежих лепестков вишни. Под ноги бросались окурки, банки — Хан поднимал мусор из под ног, он не хотел портить итак выцветшую планету, сшитую огромным колличеством швов, и, ведь каждый оставлял внутри свои мысли, чувства, совсем не обращая на это хоть чуточку внимания. И Джисон знал о всех ранах планеты, он старался избегать новых и не наступать на старые, чтобы планета не расплакалась от боли. Боль, а что боль, её боятся все. А вот смерть, её боятся заслужить, от чего в конце концов, никогда не убежишь.

Джисон дошёл до дома, скинул собранные находки в мешок у до смерти заполненной мусорки.
На улице было жарко в не зависимости от того, что шёл дождь. Парень провёл рукой по деревянной панели дома, которая чуть разбухла от влаги в воздухе. Он вздохнул, зашёл в дом, улыбнулся матери, собираясь уйти в свою комнату, больше похожую на личный солнечный мирок, в котором существовали только сигареты и Джисон.

Комната представляла из себя маленькое, прокуренное помещение, обклеенное плакатами из начала 2000, которые в детстве привозил с работы отец Хана, а радостный мальчик вешал подарки на выцветшие, содранные в некоторых местах обои, после чего скакал от счастья. Где-то в углах весели рисунки Шиши. На них были цветы. Сирень, красоту которой не описать одними лишь выражениями слов передавалась так, будто девочка знала каждый лепесточек сирени и кто в нём упокоился. Джисон порой смотрел на эти рисунки. Это могло длиться часами, пока слёзы не начинали стекать по бледным щекам сами по себе.

В углу комнаты стояло ещё одно счастье Джисона — старенькая чёрная гитара, доставшаяся от отца. На ней была куча наклеек, показывающих всю её прожитую жизнь. На корпусе побоев совсем не было, Джисон берёг вещь, ведь она многое значила, если покапаться в его прошлом. Песни, которые он сочинял для сестры, напевая их под нос каждый божий вечер, чтобы запомнить звучание каждой струнки, каждого слова, синхронизирующегося со звуком. Иногда, Хан чувствовал себя глупо, напевая только что придуманную песенку самому себе, но в этом было всё его спокойствие, вся его любовь к себе, которая была залечена бесконечное количество раз. Джисон безумно любил свою замученную душу. Иногда он грустил, что не мог обнять самого себя со стороны, улыбнуться, сказать, мол, ты не никчёмен, я люблю тебя такого, какой ты есть. А потом дать жёсткой пощёчины, оскорбив за всё. За Шишу, за мать, за отца, за каждое разодранное колено или разбитую губу. За всё плохое и всё ужасное.

Солнце вышло из-за туч, показывая свою красоту бледному парню. Тот слабо улыбнулся, достал из пачки вишнёвого чапмана сигарку и вставил между губ, поджигая убитой зажигалкой. Дым окутал, Джисон тут же вдохнул его, чтобы тот поглотил его залитые кровью лёгкие. Он почесал ранку на носу, сглотнув слюну, застрявшую в горле вместе с дымом. Хан стряхнул сигарету в пепельницу, затем прикурил снова, выглянул в окно, утонув в закате. Зрелище вводило в бесконечный гипноз, который тепло обнимал за плечи. Парень невольно залился улыбкой, горячей, как чьи-то руки. Даже такая мелочь, как закат, который можно увидеть миллионы раз, пока живёшь, вызывала невообразимое счастье. Против такого вечера не мог быть никто, ни Джисон, ни тот парниша, что вероятно до сих пор сидел на подоконнике, разглядывая больные яблони.

Тот парень выглядел невероятно истерзанным, его глаза опустели совсем, хотя он был живой тушей. Его выгоревшие блондинистые волосы выглядели жалобно, но как-то больно знакомо. Джисон будто видел их уже не раз в своей голове. Ещё его тёмные глаза, они тоже въелись глубоко. Парень до сих пор ощущал на себе его больной и до чего же жалостливый взгляд на себе. Руки «кота» выглядели страшно только потому, что на них крепились капельничные трубки. От этого парниша выглядел ещё слабее, чем есть.

Джисон зажмурился, пытаясь прогнать силуэт «кота» с глаз долой, но это совсем не получалось. Он всё так же отчётливо видел его дрожащие руки и опустевший взгляд. Тогда Хан закрыл уши, зажмурился вновь, уткнулся носом в старенькую подушку и начал упорно что-то напевать под нос, хотя сам не слышал слов, которых он бездумно ронял. В парне поселилась очередная тревога, и, неизвестно когда она покинет его тушу. Может, когда насытится его чувствами, мыслями и болью по прошлому, тогда и покинет его на какой-то промежуток времени, или на совсем.

Хан напрягся, он услышал шум с улицы, кто-то прыгал в траве и тарабанил ему в окно.

— Эй! Я же знаю, что ты там! Выходи! — кричал парень, упорно стучавший в окно. На его зубах были брекеты, одно ухо было покромсано, а на другом висела серёжка в виде маленького мухоморчика, парень считал, что так он выглядит загадочней, хотя загадочность ему не приносит ничего, кроме покромсанного уха, которое, по его словам, погрызла уличная собака.

— Выходи говорю! Эй, Джисон! — продолжал трещать парень.

Джисону надоело терпеть его звонкий голосок и он с шумом встал и распахнул окно.

— Ян Чонин, чего тебе? — бросил Хан, с укором смотря на Чонина, сделавшего недовольное лицо.

— Ты обещал пойти погулять, — чуть успокоился парниша, смотря под ноги.

— Щас выйду, подождёшь 10 минуток? Рюкзак возьму, — попросил Джисон. Ян улыбнулся и закивал.

Чонин страдал психическим инфантилизмом, поэтому, порой он решал проблемы или вёл себя как подросток, хотя парню должно было исполниться 24 года. Джисон принимал болезнь друга, хоть порой его завышенная эмоциональность бесила, но, детей обижать нельзя, поэтому Джисон старался не особо доёбываться до «ребёнка», как бы ему того не хотелось.

Ян Чонин всегда таскал с собой пачку мальборо, чтоб закурить эмоции, а Джисон порой клянчил у него сигареты, друг, как никак. Их дружба длилась уже 8 лет, с того момента как Чонину поставили диагноз, а Хан попал в больницу из-за постоянной апатии. Именно Ян вернул Джисону хоть чуточку счастья, чего не смогли сделать какие либо препараты. За это парень был очень благодарен Чонину, всё же, парниша его встряхнул и вернул в свою тушу. Чонин редко говорил о дне их знакомства, всё же, тогда ему было очень плохо из-за поставленного диагноза, ведь всю жизнь он рос совершенно здоровым. Врач заявлял, что так повлиял переходный возраст или поломки в глубине психики, на которые, так сказать повлиял 25 кадр.

Джисон сложил в рюкзак всё самое причудливое: бутылка воды с остатками этикетки на ней, пачку чесночных сухариков, 2 оставшиеся пачки вишнёвого чапмана (одну он уже успел полностью выкурить) и маленький кактус в горшочке, как третий друг в этой замечательной компании.

Чонин снова начал тарабанить в окно, Джисон поморщился.

— Да иду я! — выкрикнул он.

Парень вышел, посмотрел на друга, тот уже запарился, скоро лето, становится жарко, с чем потом бороться будет практический невозможно. Ян сам по себе прожигал детскими глазами, а солнце так вообще устраивало пытку бедным людям. А ведь зимой они ждали лета, чтоб стало жарко, а теперь сами противятся этой жаре. Людям это свойственно, ведь, они не начнут ценить то, что имеют, пока это у них не отнимут. И ведь это такая банальщина, но в ней столько подтекста, и Джисон часто внушал себе смысл этих слов, как и своей жизни. Жил он лишь потому, чтобы увидеть, как сложиться его жизнь. А вдруг, всё будет хорошо, он найдёт свою любовь, заведёт семью и будет счастлив. Хан мечтал об этом довольно часто, учитывая его возраст. 22 года, а он ещё и представления не имеет об отношениях. Хотя, будто оно ему особо и не надо, но ведь именно вокруг этого шагает жизнь. И если Чонин отбитый на голову и ему нужны только друзья, которых было не много, и его собака, то вот Джисон так не считал. Ему рядом нужен был человек, счастливый, чтоб он не плакал из-за его переживаний. И сам Хан не расстраивался от того, что у любимого человека в жизни всё плохо.

Но, после таких мыслей было лишь одно переживание.

—Ты же до сих пор голубой? — бросил Чонин, комкая в ладонях пустую пачку мальборо.