Прикоснись ко мне: Проказа на двоих.

Днём тишина пряталась за колокольчиками, кашлем, шарканьем ног по стёртому камню, за причитаниями сестры Ксанмы — та могла найти непорядок даже в том, как ветер дует. Но ночью тишина твердела. Она оседала на койки, на лица, на руки, сложенные на груди, как известковая пыль после того, как просядет перекрытие, медленно, неумолимо, слой за слоем, и к утру покрывала всё сплошной коркой, которую можно было разбить только ударом колокола к заутрене.

Я не спала. Уже которую ночь.

Лежала на топчане, смотрела в потолок и слушала, как дышит обитель. За шесть лет я выучила все её звуки наизусть: вот скрипнула половица в коридоре — это сестра Фамил пробирается в уборную, прижимая ладонь к груди, чтобы сдержать кашель. Вот мышь заскреблась под полом, там, где старая пекарня, где в стене трещина, за которой спит или не спит человек, чьё дыхание я знала уже лучше, чем своё собственное. Вот кто-то пробил в колокол, значит уже полночь. Сестра Гретта говорила, что время здесь сворачивается клубком, как раненый зверь, и зализывает раны вместо того, чтобы идти вперёд.

И запахи. Они тоже были ночными, не дневными: не гной и не мазь, а холодная плесень из подвала, мокрая шерсть моего плаща, брошенного у двери, и что-то тонкое, металлическое, так пахнет воздух перед снегопадом, хотя снега здесь не было уже три зимы.

Я села. Накинула рясу. Ноги сами понесли меня в коридор, я сделала вид, что не имею к этому отношения. Я не планировала идти к бараку. Вернее, планировала не идти. Но тело знало дорогу лучше разума. Через двор, где морось висела в воздухе, не падая и не улетая, где лужи отражали мутную луну, а булыжники блестели мокрыми боками, как будто каждый из них вспотел за день и теперь остывал. Я натянула капюшон и пошла вдоль стены, стараясь не хлюпать. Холодный воздух пах дымом, на кухне топили сырыми дровами, потому что сухие берёг отец Карлос для пекарни, которая уже три года как не работала, но он всё равно берёг, по привычке, по инерции, как берегут всё, что когда-то имело смысл. Дым был горьким, въедливым, он пропитывал рясу, волосы, кожу, и я знала, что даже завтра, после молитвы, мои ладони будут пахнуть этим дымом.

У часовни я остановилась. Дверь была приоткрыта — непорядок, но кто пойдёт проверять в полночь? Изнутри доносился звук. Не молитва. Не пение. Тонкий, прерывистый плач, который человек пытается задушить в себе и не может.

Я заглянула.

На каменном полу, прямо перед подставкой с мощами святой Кассии, стоял на коленях Лютьер. Ему семнадцать, и он ещё пахнет библиотекой — старой бумагой, воском, пылью. Полгода назад он приехал сюда с узелком книг и убеждением, что любовь исцеляет всё. Теперь он стоял на коленях, прижавшись лбом к холодным плитам, и его плечи ходили ходуном. Пальцы вцепились в край сутаны так, что ногти продавили ткань. Он плакал беззвучно, только спина вздрагивала, и дыхание вырывалось толчками, как у ребёнка, который уже выплакал все слёзы, но тело ещё помнит, что нужно рыдать.

Перед ним, на каменной подставке, покоилась та, кого он, наверное, считал последней надеждой. Чёрная мумия с лицом, которое пощадила болезнь. Светлые волосы, расчёсанные сегодня утром Юсташей, струились вниз, на сморщенные плечи. Я смотрела на Кассию и вдруг заметила то, чего не видела раньше: на тыльной стороне её левой ладони, там, где кожа превратилась в пергамент, проступала тонкая синяя жилка — единственный след крови, которая когда-то текла в этом теле. Она была как река на карте, которую уже никто не читает. Глазницы Кассии всё ещё пусты, но эта жилка говорила мне о чём-то, чего я не понимала.

Лютьер поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза красными, губы искривлены, как у ребёнка, который забыл, что уже вырос. Он смотрел на Кассию и шептал. Я не слышала слов, только движение губ, но я догадывалась, о чём он молится, потому что сама молилась о том же каждую ночь шесть лет.

Ответа не было. Только свеча потрескивала, и тени на стенах дрожали.

Я тихо прикрыла дверь. Это была не моя молитва. Не мой разговор. Пусть побудет с ней наедине.

В подсобку я вошла бесшумно, сказалась многолетняя привычка ходить так, чтобы не будить больных. Темнота здесь была кромешная, но я знала каждый угол на ощупь: мешки с мукой, рассохшиеся бочки, мука, рассыпанная по полу и хрустящая под башмаком, как раздавленные ракушки. Я опустилась на колени у той самой стены, нашла трещину и прижалась к ней щекой. Камень был холодным и шершавым, он царапал кожу, но мне это нравилось. Это возвращало меня в тело. В холод. В ночь. В то, что было настоящим.

— Вы не спите? — прошептала я.

Тишина. Потом шорох одеяла — он перевернулся на койке.

— Теперь уже нет, — ответил его голос, спросонья мягче, чем днём, без командирской стали. — Вы пришли через двор. Я слышал ваши шаги. Вы шлёпали по лужам.

— Там дождь.

— Здесь всегда дождь.

Пауза.

— Почему вы не спите, сестра Мирфа?

— А вы?

— Я не сплю по ночам. Давно уже. Ночью труднее держать спину прямо. А я не люблю сутулиться.

Я обхватила колени руками. В подсобке пахло старой мукой и уксусом, днём я брала здесь бутыль для Иды, и пробка была неплотной. Где-то в углу что-то капало, мерный звук, как будто сама темнота отсчитывала время, оставшееся до рассвета.

— Спойте, — сказал он вдруг.

Я замерла.

— Что?

— Спойте. Ту песню. Я слышал, вы поёте иногда, когда думаете, что никто не слушает. В часовне. Во дворе, когда копаете. Здесь, в подсобке. Я слышал.

Жар прилил к лицу, к счастью, ему через стену этого было не видно. Я открыла рот, чтобы отказаться, но слова застряли в горле. Потому что он попросил. Не потребовал, не приказал — попросил. И его голос звучал так, будто это было важно. Не для него — для меня.

— Это не молитва, — сказала я. — Это старая песня. Мамина. Она пела её мне, когда я была маленькой.

— Тем более. Спойте.

Я закрыла глаза. Песня была там, внутри, она всегда там была, свёрнутая, как дитя, который боится родиться. Я не пела её вслух с тех пор, как мамы не стало. Напевала иногда, машинально, когда работала, но, чтобы специально, для кого-то... Нет. Никогда.

Слова были на том самом языке, которого я не понимала. Языке бабушки. И бабушки бабушки. Длинной цепочки женщин с рыжими волосами, которые прятались, выживали, передавали друг другу рецепты мазей и эту мелодию — древнюю, как камни, на которых стоял лепрозорий.

Я начала тихо. Сначала голос дрожал, срывался, и я боялась, что не вытяну верхнюю ноту. Но потом слова потекли сами, как вода из треснувшего ведёрка, которую уже не остановить.

Песня была не о Боге. Не о святых. Не о проказе. Она была о птице, которая потеряла гнездо. О ветре, который унёс её яйца. О реке, которая унесла ветер. О горе, которая пережила и реку, и ветер, и птицу. И о том, что в конце, когда всё заканчивается, остаётся только вода — та, что уходит под землю и ждёт там, в темноте, пока кто-нибудь не выкопает новый колодец.

Я пела тихо, почти шёпотом, но звук разносился по пустой подсобке, уходил сквозь трещину в стене, в барак, к его койке. Я слышала, как замерло его дыхание. Как он перестал двигаться. Как обратился в слух.

Последняя нота растаяла в темноте. Тишина наступила такая глубокая, что я слышала только удары собственного сердца. За стеной кто-то перевернулся во сне и звякнул колокольчиком.

Он заговорил не сразу. Сначала я услышала, как он выдохнул, долгий, медленный выдох, будто всё это время не дышал.

— Ты не проклята.

Голос был без тени сомнения. Так говорят не тогда, когда хотят утешить. Так говорят, когда сообщают факт. Как «камень тонет». Как «огонь жжёт».

— Я видел проклятых, Мирфа. Они не поют. Они даже не плачут. Они просто лежат и ждут, когда всё кончится. А вы поёте. Вы — единственное живое, что я видел за эти месяцы.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что он ошибается. Что я дочь ведьмы, которую сожгли. Что я прячу волосы под сажей и апостольником. Что я не святая, не праведница, не мученица. Что я просто усталая женщина, которая копает могилы и меняет повязки, потому что больше ничего не умеет. Что я злюсь на Бога. Что моя вера это просто привычка, как полоскать рот после сна, как мыть руки перед обходом, как втирать золу в корни волос каждое утро.

Но я не сказала ничего. Потому что слёзы — те самые, которые я не проливала шесть лет, которые копились где-то внутри, спрессованные, как старая зола в печи, которую не чистили всю зиму, вдруг хлынули наружу. Беззвучно. Горячо. Они текли по щекам, падали на колени, на каменный пол, на старую муку, рассыпанную по углам, и я не могла их остановить. Я зажимала рот ладонью, чтобы он не услышал, но плечи дрожали, и дыхание сбивалось, и я знала, он слышит. Он всё слышит.

Он не сказал «не плачь». Не сказал «всё будет хорошо». Он просто молчал. И это молчание было лучше любых слов. В нём было место для моих слёз. Он не пытался их остановить, не пытался утешить, не пытался ничего исправить. Он просто был там, по ту сторону стены, и ждал. И я слышала его дыхание, ровное, спокойное, как стук капель в подземном источнике, по которому можно найти выход.

Когда слёзы кончились так же внезапно, как начались, я вытерла лицо рукавом рясы и глубоко вздохнула. В груди было странное чувство: не облегчение, нет. Пустота. Но не та, что давит, а та, что освобождает. Как будто из меня вынули что-то тяжёлое и положили рядом. Оно всё ещё было здесь. Но теперь я могла на него посмотреть.

— Простите, — прошептала я. Голос был сиплым, чужим

— Не за что.

— Я не плакала шесть лет.

— Значит, было нужно.

Я прислонилась затылком к стене. Камень холодил кожу, и это помогало, возвращало в реальность. В лепрозорий. В ночь. В подсобку, где мыши и плесень и запах уксуса. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как первый звук колокола перед мессой, он ещё не зазвонил, но воздух уже дрожит.

— Моя мать тоже пела, — сказал он после долгой паузы. — Не такую песню. Другую. Про море

Я замерла. Он редко говорил о себе, те крохи, что он ронял, были как осколки разбитого кувшина, по которым невозможно восстановить целое, но каждый был острым.

— Она выросла у моря, — продолжал он, — там, где соль въедается в камни и в голос. У неё был низкий голос — она не пела, а гудела, как труба. Когда мне было семь, я засыпал под эту песню каждую ночь. А потом, когда мне было десять, она заболела. Чума. Я помню, как она лежала и не могла петь, потому что горло распухло. Она только губами шевелила. Я держал её за руку, и она сжимала мои пальцы в такт песне, которую я не слышал.

— Она умерла быстро?

— Очень. — Его голос стал жёстче, но не от злости, от сдержанной боли. — Отец женился снова через полгода. Мачеха не любила море. Сказала, что от песни пахнет рыбой. И я перестал петь. На долгие годы.

— А сейчас?

— Сейчас я здесь. И не пою.

Я улыбнулась в темноте. Двое людей, которые потеряли матерей и перестали петь их песни. Она — под сажей. Он — под тканью.

— Я не знаю, кто вы, — сказала я. — И вы не обязаны говорить. Но спасибо. За то, что сказали. Что я не проклята.

— Это не комплимент, Мирфа. Я не умею лгать, когда слышу такие песни.

— Почему?

— Песня — это голос того, что было. А то, что было... — Он не закончил. Я услышала, как он потёр лицо ладонью сквозь ткань. — То, что было, хотя бы было.

Я закрыла глаза. В подсобке пахло старой мукой и уксусом. За стеной, в бараке, кто-то застонал во сне — наверное, старый Грегор, которому опять снились яблоки, те самые, из его молодости, когда у него ещё были пальцы. Где-то в часовне, перед чёрной мумией, всё ещё стоял на коленях юный Лютьер, и его слёзы капали на каменный пол. А я сидела у стены, разделявшей меня с человеком, которого я всё ещё боялась коснуться, но чьё дыхание знала наизусть, и чувствовала, как что-то медленно, неохотно, но всё же отпускает меня изнутри.

— Мне пора, — сказала я.

— Знаю.

— Я приду завтра.

— Приходите. — Он помолчал, и я услышала, как уголки его губ дрогнули — не увидела, но услышала по голосу. — Только не крадите уксус. Сестра Ксанма заметит. Она всегда замечает уксус.

Я тихо фыркнула — не смех, но почти. Он умел шутить. И от этого было ещё теплее.

Я поднялась с колен, отряхнула рясу от муки и на ощупь выбралась из подсобки. Дождь кончился. Облака разошлись, и луна, бледная, ущербная, как старая монета, которую долго тёрли пальцами, висела над лепрозорием, заливая двор серебристым светом. Лужи блестели. Камни блестели. Крест на часовне блестел, мокрый и острый. Я постояла немного, глядя на луну и думая о том, что где-то далеко есть море, которое пахнет рыбой и лавандой, и женщина, которая пела о нём своему сыну.

В келье я села на топчан и посмотрела на стену. Тридцать восемь птиц смотрели на меня — угольные, неуклюжие, с кривыми крыльями. Тридцать восьмая, та, что с раскрытыми крыльями, всё ещё была там. Я потянулась за угольком. Подумала. И нарисовала тридцать девятую, рядом с ней, почти вплотную. У этой тоже были раскрыты крылья. Но она смотрела не вверх, а вперёд. Туда, где за стеной лежал человек, который не отвернулся.

Я задула свечу. В темноте, за стеной, колокольчики больных молчали. И среди этой тишины я слышала его дыхание. Ровное. Спокойное. Как будто никакой стены не было.

Я закрыла глаза и впервые за долгое время не стала молиться. Не потому что забыла. Не потому что разуверилась. А потому что впервые за шесть лет мне нечего было просить. Всё, что мне было нужно, уже случилось. Я спела. Он услышал. Этого было достаточно. Я заснула.