Глава 1. Колокольчик.
Земля здесь была голодной.
Каждую неделю мы кормили её кем-то, и каждую неделю она разевала свою чёрную пасть, требуя добавки. Я не винила её. На этом клочке, зажатом между горами и туманом, больше нечего было есть, кроме нас. Кроме нашей плоти, которая отваливалась кусками, кроме наших костей, которые становились хрупкими, как сухой хворост. Земля жрала мертвецов, а проказа жрала живых. Мы были пиршеством для всех.
Лопата вошла в мёрзлый дёрн с хрустом, какой бывает, когда кусаешь лёд. Снега ещё не было — только белая пыль по утрам, оседающая на ресницах и делающая всех нас призраками, — но земля уже затвердела, ощетинилась, не хотела принимать тело. Я ударила снова. Комья полетели в стороны, один скатился обратно в яму, и я почувствовала, как ноют плечи. Тупая, знакомая боль. Четвёртая могила за этот месяц. И это только начало зимы. К февралю кладбище расползётся дальше огорода, и нам придётся хоронить прямо под окнами, как в прошлом году. Тогда сестра Гретта говорила, что по ночам слышит, как мертвецы скребутся в ставни. Это был ветер, конечно. Только ветер.
— Ты прости, что без священника, — сказала я мертвецу. Голос звучал сипло, горло саднило от холода. — Отец Карлос сам слег. Третий день кашляет кровью. Говорит, это не проказа, но кто ж теперь разберёт.
Я не смотрела на его грудь, но помнила её: мокрую, ввалившуюся, с торчащими рёбрами, на которых кожа натянулась, как пергамент на барабане. Кашель у него был такой, будто он пытался выхаркнуть душу. Я не боялась заразиться. После стольких лет в лепрозории зараза казалась чем-то неизбежным, как старость. Как смерть. Она либо уже во мне, либо ещё нет. Гадать бессмысленно.
Мертвец молчал. Его завернули в холстину, перевязали бечёвкой — узел на щиколотках, узел на груди, — и положили у края ямы. Он был лёгкий, как вязанка хвороста. Его звали Тибальт, ему было пятьдесят три, и он любил рассказывать, как в молодости воровал яблоки в соседнем графстве. У него не было пальцев — ни на руках, ни на ногах. Проказа слизала их, как слизывает языком сахар с булки. Когда он смеялся, культи дёргались, и я всегда отводила взгляд. Не из отвращения — из стыда. Мне было стыдно, что у меня ещё есть пальцы. Что я могу держать лопату, перебирать чётки, касаться своего лица. Теперь он не смеялся. Теперь он был просто куль с костями, который нужно зарыть до темноты, иначе придёт сестра Ксанма и начнёт причитать о неподобающем погребении, а сил на сестру Ксанму у меня сегодня не было.
Я загнала лопату поглубже. Земля чавкнула. От ямы пахло сыростью и чем-то сладковатым — то ли гнилыми корнями, то ли предыдущими жильцами. Я уже не различала эти запахи. Они стали частью меня, как и молитвы.
Мне было двадцать. Я жила в лепрозории с четырнадцати. За эти шесть лет я научилась трём вещам: закапывать мёртвых, менять повязки так, чтобы не стошнило, и не задавать Богу вопросов, на которые Он всё равно не ответит.
Бог здесь был особенный. Не тот, что в учебниках для послушниц, — милосердный, с белой бородой и открытой ладонью. Нет. Здешний Бог был слеп, глух и нем, как те, за кем я ухаживала. Он не слышал молитв, которые мы шептали в часовне, пахнущей плесенью и ладаном. Он не видел, как сестра Уна сгнила заживо, как у неё отпали уши, как она всё равно продолжала петь в хоре, потому что голос — это последнее, что забирает проказа. Он просто смотрел в другую сторону — вечно, всегда. И всё же каждый вечер я становилась на колени перед деревянным распятием в часовне и шептала слова, которые выучила ещё ребёнком. По привычке. По инерции. Как кукла, которую завели ключом.
— Аминь, — сказала я вслух. Это относилось и к молитве, и к яме. Яма была готова.
Я столкнула тело вниз. Оно упало мягко, почти неслышно, только бечёвка натянулась и щёлкнула. Я взяла горсть земли — пальцы уже онемели, ногти синие, — и бросила в могилу. Ком ударился о холстину и рассыпался. Земля попала мне под ногти, и я машинально попыталась вычистить её, но пальцы не слушались. Я подумала: «Когда-нибудь они перестанут слушаться навсегда». Эта мысль не испугала меня. Она просто была. Как камень. Как могила.
— Прощай, Тибальт. Надеюсь, там, куда ты попал, есть яблоки.
Я работала быстро — лопата, ком, лопата, ком, — пока яма не сравнялась с землёй. Сверху я положила камень. Не из тщеславия и не из уважения. А чтобы собаки не раскопали. Дикие псы бродили вокруг лепрозория ночами, выли на луну и дрались за отбросы. Иногда они вырывали свежие трупы. Первый раз, когда я это увидела, меня вывернуло прямо на рясу — желчью и остатками постной каши. Сейчас — ничего. Сейчас я просто положила камень потяжелее.
Кладбище было полным. Оно давно уже не помещалось в отведённые ему стены — могилы расползались, как сыпь, в сторону огорода и дальше, к часовне. Деревянные таблички с именами гнили быстрее, чем мы успевали вырезать новые. Некоторые могилы были безымянными. Большинство. Я помнила их всех. Не по именам — по запаху. По тому, как они умирали. Кто тихо, кто в бреду, кто с улыбкой. Улыбка на лице прокажённого — это самое страшное. Потому что непонятно: он видит ангелов или просто перестал чувствовать боль.
Я вытерла руки о передник — он был бурым от засохшей крови и земли, с жёсткими пятнами, которые не брала никакая стирка, — и посмотрела на небо. Серое. Вечно серое. Даже в полдень солнце не пробивалось сквозь туман, висевший над долиной, как саван. Говорят, за горами есть места, где светит солнце. Я не верила. Я вообще мало чему верила.
За моей спиной скрипнули ворота.
Этот звук я узнала бы из тысячи. Так скрипят только наши ворота — старые, дубовые, обитые железом, которое ржавеет быстрее, чем мы успеваем его красить. Ржавчина сочилась из трещин, как запёкшаяся кровь, и оставляла на пальцах рыжие следы. Они открывались редко. Раз в неделю — телега с провизией из деревни. Раз в день — отец Карлос, если мог встать с постели. И ещё — когда привозили новых.
Новых привозили нечасто. Иногда месяцами никого. Иногда — по трое за раз. Всё зависело от того, как далеко заползла эпидемия и кого изобличили в этот раз. Проказа не любит спешки. Она действует медленно, как хороший отравитель: сначала пятно на коже — бледное, чуть розоватое, похожее на родимое. Потом узелок. Потом язва, которая не болит, и в этом её главная подлость. Ты смотришь на свою гниющую плоть и ничего не чувствуешь, а потом — годы спустя — ты уже не можешь взять ложку, потому что пальцы перестали быть пальцами, они стали обрубками, культями, восковыми фигурками, которые плавятся от жара твоей же крови. Но когда симптомы налицо — тогда приходят соседи. С факелами. Или со стражей. Или просто с камнями. И тогда — телега.
Я бросила лопату и вышла из-за часовни.
Телега была уже во дворе. Обычная крестьянская повозка — две лошади, тощие, с выпирающими рёбрами, с клочковатой шерстью, в которой застряли репьи и грязь. Возница в надвинутом капюшоне, с платком на лице. Платок был мокрым от дыхания, и сквозь него проступали очертания губ — тонких, поджатых. Сзади, на грязной соломе, лежало тело. Нет — не тело. Человек. Закутанный с головы до ног в серую ткань, как в саван. Ткань была перемотана в несколько слоёв, плотно, туго — ни клочка кожи, ни намёка на лицо. Только глаза виднелись в прорези. Серые. Спокойные. Смотрели прямо перед собой.
Возница сплюнул в грязь. Слюна была густой, желтоватой.
— Принимайте, — буркнул он. — Подобрали у трактира в Лоусе. Говорит, звать Адам. А может, врёт. Они все врут. Платить ему нечем, так что вы уж сами.
Сестра Ксанма уже спешила через двор, всплёскивая руками. Её чётки звенели, как колокольчики — тонко, жалобно, не к месту. Она была хорошей женщиной, но слишком суетливой для этого места. Слишком живой. Её щёки всё ещё были розовыми, а пальцы — целыми. Иногда я ненавидела её за это.
— В келью для новых, — запричитала она, задыхаясь на ходу. — Сначала осмотр, потом исповедь, потом...
— Он не стонет, — сказала я.
Сестра Ксанма запнулась. Возница обернулся. Я подошла ближе.
Человек в ткани не издал ни звука с тех пор, как телега въехала в ворота. Обычно новые кричат. Или плачут. Или молятся так громко, что слышно в часовне. Или проклинают Бога и всех, кто их сюда отправил, и тогда нам приходится держать их за руки, пока они не выдохнутся. Этот молчал. И эта тишина была страшнее любого вопля. Она была... неестественной. Как будто он уже умер, но забыл лечь. Как будто он знал что-то, чего не знали остальные, — что-то, что делало страх бессмысленным.
Я заглянула в прорезь ткани. Серые глаза моргнули. Медленно. Как у зверя, который не боится, а просто ждёт. Ресницы у него были тёмные, густые — странно здоровые для прокажённого.
— Ты слышал, что я сказала? — спросила я тихо. — Ты не стонешь.
Глаза сузились. Мне показалось или он усмехнулся — одними морщинками вокруг глаз? Ткань на лице чуть дрогнула, натянулась на скулах.
— А надо? — голос был глухой, низкий, с хрипотцой, будто он долго молчал или долго кричал, а потом сорвал связки. — Разве здесь принято стонать?
Сестра Ксанма перекрестилась — быстро, судорожно, как будто отгоняла муху. Возница пробормотал что-то про «нечистого» и попятился, натягивая поводья. А я стояла и смотрела в серые глаза, и где-то под ложечкой зашевелилось странное чувство. Не страх. Не жалость. Что-то другое. Что-то, чему я ещё не знала названия. Оно было похоже на голод. Но не тот, что я испытывала по вечерам после постной каши. Этот голод был глубже. Он шёл откуда-то из живота, из самого низа, и тянулся вверх, к горлу, как первая нить прорастающей травы сквозь мёртвую землю.
— Здесь принято умирать, — сказала я, и голос мой прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. — Стоны — по желанию.
Он снова моргнул.
— Тогда я воздержусь.
Я не нашлась с ответом. Просто стояла, как вкопанная, пока сестра Ксанма не толкнула меня в плечо — резко, нетерпеливо — и не велела готовить чистую воду для осмотра. Я пошла к колодцу, чувствуя спиной взгляд. Серый. Спокойный. Не голодный. Но что-то в нём было. Что-то, от чего мёрзли пальцы сильнее, чем от могильной земли. Что-то, отчего моё сердце билось не так, как обычно, — не размеренно и устало, а быстро, нервно, как птица в клетке.
За моей спиной возница хлестнул лошадей, и телега загрохотала прочь. Ворота закрылись с тем же скрипом, с каким открылись. Новый больной остался во дворе. Закутанный. Неподвижный. Как куколка, из которой ещё не вылупилась бабочка. Или моль. Моль была бы уместнее — серая, пыльная, слепая.
Я набрала воды. Руки дрожали так, что ведро стукалось о стенки колодца, и эхо разносилось по всему двору — глухое, деревянное.
— Адам, — прошептала я себе под нос, пробуя имя на вкус. — Он назвался Адамом.
Имя было неправильным. Слишком чистым для этого места. Слишком... первым. Как будто до него никого не существовало. Как будто он пришёл не умирать, а начинать.
Я вылила воду в таз и понесла в келью для осмотра. Где-то на краю сознания колокол часовни начал отбивать вечерню, но я не слышала его. Я слышала только одно: тишину. Тишину человека, который не стонет. Который воздерживается. Который, кажется, знает что-то, чего не знаем все мы, — что-то о том, как не бояться, когда бояться положено.
И от этой тишины мне впервые за долгое время стало по-настоящему страшно.
Потому что тишина здесь не живёт. Тишина здесь только приходит. Перед чем-то. Или после.
Я вошла в келью. Он сидел на топчане — прямой, как шпиль часовни. Осанка выдавала его. Так не сидят крестьяне, сгорбленные работой. Так не сидят больные, сломленные болезнью. Так сидят те, кто привык, чтобы на них смотрели. Или те, кто привык смотреть на других сверху вниз. Ткань всё ещё скрывала его лицо. Серые глаза встретили меня от двери, и я почувствовала, как воздух в лёгких стал гуще, как будто в келье не хватало кислорода. Как будто он забрал его себе.
— Вода, — сказала я глупо. Язык еле ворочался. — Для осмотра.
— Благодарю, — ответил он.
Одно слово. Всего одно. Но произнесённое так, будто он дарил мне не благодарность, а приказ. Или прощение. Или и то и другое сразу. В этом слове была тяжесть. Власть. Привычка распоряжаться.
Я поставила таз на лавку, и немного воды выплеснулось через край — капли упали на каменный пол, темнея в пыли. Руки всё ещё дрожали, и я спрятала их в складках рясы. Грубая ткань царапнула обветренную кожу. Он заметил. Я знала, что заметил. Его взгляд скользнул по моим рукавам, по тому, как ткань подрагивает, и вернулся к моему лицу. Но он ничего не сказал.
И в этой тишине — его и моей — мы остались вдвоём. Тишина была густой, как кисель. В ней плавали невысказанные слова, вопросы, которых я не решалась задать. Кто ты? Почему ты не боишься? Что случилось с тобой до того, как тебя нашли у трактира в Лоусе? Почему от тебя пахнет не гнилью, а дымом? Гарью? Чем-то горелым, древним, как пепелище?
Я обмакнула тряпицу в воду. Холодная. Слишком холодная для человеческой кожи. Но он не вздрогнет, я знала. Такие, как он, не вздрагивают.
— Я должна осмотреть тебя, — сказала я. — Таковы правила. Нужно увидеть... масштаб поражения.
Он наклонил голову. Медленно. С достоинством. Ткань на сгибе шеи собралась складками.
— Поражения? — переспросил он всё тем же глухим, низким голосом. — Или победы?
Я не поняла вопроса. И не решилась переспросить.
С улицы донёсся звон. Это был колокольчик. Маленький, медный — такой носят прокажённые, чтобы живые слышали их приближение. Он звенел где-то за стеной, в бараке, и звук этот был тонким, жалобным, как голос ребёнка. Кто-то шёл. Кто-то, кому ещё не отрезали ноги.
Адам повернул голову на звук. Ткань натянулась на его челюсти.
— Колокольчик, — сказал он негромко. — Значит, я теперь тоже должен носить такой?
— Да, — ответила я. — Таковы правила.
Он посмотрел на меня снова. И в его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидала. Не гнев. Не страх. Не отвращение. Это была... усмешка? Безмолвная, спрятанная в складках серой ткани. Как будто он знал о колокольчиках больше меня. Как будто он носил их раньше. Или заставлял носить других.
— Я не люблю колокольчики, — сказал он.
— Никто их не любит, — сказала я. — Но здесь либо колокольчик, либо немота. Выбирай.
Он помолчал. Потом кивнул — коротко, отрывисто.
— Пусть будет колокольчик.
Я протянула руку. Пальцы всё ещё дрожали. Я коснулась края ткани, закрывавшей его лицо. Грубая, пыльная, с запахом дороги и чего-то ещё — смолы? пота? гари? Сердце моё колотилось где-то в горле. Я сделала вдох. Потянула ткань вниз.
И мир замер.
Комментарии