Внеплановый отпуск
Двоюродная бабушка Бараша — Барашиха — прибыла в Ромашковую долину ранним утром. Автомобиль, фыркнув напоследок сизым дымком, замер у крыльца. Из машины выпорхнула энергичная пожилая дама с чемоданом, зонтиком и банкой домашних солений.
— Бараночка! Внучатый мой! — заголосила она, завидев на пороге заспанного Бараша.
Четырнадцатилетний поэт попытался спрятаться за дверным косяком, но поздно. Его сгребли в охапку, расцеловали и немедленно начали причитать о худобе, бледности и отсутствии нормального питания.
— Я приехала! Теперь всё будет по-другому, — объявила Барашиха, решительно внося чемодан в дом.
Бараш тяжело вздохнул. Он помнил бабушкину заботу с детства. Заботы было так много, что она просто физически не успевала за шустрым внуком. Вспомнилось, как однажды он стянул с полки трёхлитровую банку малинового варенья и умял почти половину, прежде чем рухнул в сахарный сон прямо под столом. Бабушка тогда только всплеснула руками, убирая липкие следы со стен.
Другой случай: маленький Бараш решил устроить в доме бассейн. Заткнул слив в ванной, открыл все краны и ушёл играть. Вода хлынула через край, затопила коридор, а потом и гостиную. Соседи-смешарики вычерпывали воду вёдрами, а бабушка носилась с тряпками и причитала, что не уследила.
А был ещё велосипед. Бараш тогда только учился кататься и принципиально отказывался от шлема и наколенников. Разогнавшись с горки, он врезался прямиком в лоток с фруктами, который вёз на рынок Копатыч. Яблоки и груши разлетелись по всей площади. Бабушка прибежала на шум и застала внука сидящим в куче фруктов с виноватой улыбкой и шишкой на лбу.
Теперь, когда Барашу четырнадцать, а бабушка наконец вышла на заслуженный отдых, времени на внучатого племянника у неё хоть отбавляй. И она намерена наверстать упущенное.
Первые дни прошли спокойно. Барашиха наводила порядок, пекла пироги, вязала носки. Бараш сидел в своей комнате, писал стихи и старался не отсвечивать. Но на третий день бабушка заметила странности. Внук слишком часто смотрит в окно. Вздыхает. Рисует что-то на полях дневника. А однажды вечером, выглянув во двор, Барашиха увидела картину, от которой у неё выпал вязальный крючок.
На скамейке под сиренью сидели Бараш и Нюша. Ей тринадцать, у неё всё ещё детские косички и любимый розовый бант. Но сидела она как-то по-взрослому, сложив руки на коленях, и слушала. А Бараш, с выражением закатывая глаза, читал ей стихи. О луне, о звёздах, о чём-то таком, от чего Нюша краснела и теребила край платья.
Барашиха ахнула и отпрянула от окна.
— Этого ещё не хватало! — прошептала она. — Любовь-морковь в таком возрасте!
Всю ночь бабушка не спала. Ворочалась, думала, вздыхала. Ей, женщине старой закалки, казалось диким, что тринадцатилетняя девочка и четырнадцатилетний мальчик могут испытывать какие-то романтические чувства. «В тринадцать лет надо с куклами играть! — возмущалась она про себя. — А в четырнадцать — об уроках думать, а не о серенадах! Это всё современное воспитание, мультики эти ваши, интернеты...» К утру план созрел. Нужно разлучить их на время. Пусть проветрится, остынет, забудет. И Барашиха приняла решение.
За завтраком она объявила как о деле решённом:
— Бараночка, собирай чемодан. Мы едем на море. Прямо сегодня.
Бараш поперхнулся чаем.
— Какое море? У меня дела! У меня... рифма не закончена!
— Рифма подождёт, — отрезала бабушка. — Морской воздух полезен для здоровья. А то сидишь бледный, как поганка.
Спорить с Барашихой было бесполезно. Через три часа Бараш, помятый и несчастный, сидел в автомобиле с чемоданом в обнимку. В последний момент он успел выглянуть в окно. У калитки стояла Нюша. Она не плакала, но глаза у неё были огромные и влажные. Бараш прижал ладонь к стеклу. Нюша махнула рукой.
Автомобиль тронулся. Нюша осталась стоять на дороге, глядя вслед удаляющемуся облачку пыли.