II. «нечем дышать»
Третий час ночи, а может, пятый. Кира давно перестала следить за временем, когда в её стакане появлялась мутная жидкость, от которой немели губы и мир начинал дрожать по краям.
Квартира на Сипайлово, съёмная, принадлежала то ли другу Саши, то ли её очередному «временному спутнику». Кира не запоминала таких деталей. Она запоминала только выходы - чёрный ход, лестница, улица, холод. Всё остальное было декорацией.
Внутри было душно. Кто-то курил дешёвый стик, смешивая запах дыма с потом и дешёвым парфюмом. На разбитом диване сидели трое парней и две девушки, которых Кира видела впервые. Саша куда-то ушла - сказала, что «через час вернусь, надо забрать товар». Кира осталась одна.
Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как за окном моргает одинокая фара припаркованной газели. Уфа в феврале - это бесконечная серость, снег, который превращается в жижу под ногами, и ветер с Белой, пробирающий до костей. Но сейчас Кира была в тепле. Тепле дешёвого алкоголя и равнодушия.
Она сделала глоток. Водка с апельсиновым соком - мерзость, но дешево. Дёшево, как и вся её жизнь.
- Эй, брюнеточка, ты чего скучаешь? - голос справа принадлежал Серёже. Двадцать два, работал на шиномонтаже, любил громкую музыку и девушек, которые не говорят «нет». Кира знала его второй раз - первый был две недели назад на другой хате. Тогда он не лез. Сейчас что-то будет.
- Не скучаю. Дышу, - ответила Кира, не поворачивая головы.
Он подошёл ближе, встал рядом с подоконником, упёршись рукой в стену над её плечом. Запах перегара и дешёвого одеколона ударил в нос.
- Дышать можно и в компании.
- Я не ищу компанию.
- А зря, - он усмехнулся, провёл пальцем по её плечу. - Такие девушки, как ты, не должны быть одни.
Кира медленно повернула голову. Её карие глаза, подведённые чёрным, встретились с его мутными зрачками. Она могла бы сейчас сказать что-то резкое, могла бы встать и уйти. Но алкоголь сделал своё дело - мысли текли медленно, как патока, а тело казалось чужим.
- Отвали, Серёжа, - сказала она ровно. - Не сегодня.
Он не отвалил. Наоборот, его рука легла ей на талию, пальцы впились в кожу через тонкую футболку.
- А когда? Ты всегда такая колючая. Может, тебя просто расслабить?
Вот тут внутри что-то щёлкнуло. Тревога - та самая, знакомая с детства, которая включалась каждый раз, когда Алексей, мамин сожитель, начинал орать. Тревога, которая говорила: «Беги. Сейчас. Не думай».
- Убери руку, - сказала Кира уже громче.
Серёжа убрал. Но только для того, чтобы схватить её за запястье и потянуть с подоконника.
- Пойдём, покурим на кухне.
Это было не предложение. Это был приказ.
Кира позволила себя увести - не потому, что хотела, а потому, что тело перестало слушаться. На кухне было темно, только свет из коридора падал полосами на линолеум. Парни, которые были на диване, не обратили внимания. Музыка играла достаточно громко, чтобы заглушить любой звук.
Серёжа толкнул её к холодильнику. Кира ударилась лопатками о железо, зашипела от боли, и в этот момент он прижался к ней всем телом, втиснул бедро между её ног, начал целовать шею - грубо, влажно, с прикусами.
- Не надо, - сказала Кира. Голос дрожал. - Пожалуйста.
Она не помнила, когда в последний раз произносила слово «пожалуйста». Наверное, когда просила мать не пить. Или когда умоляла Аню перестать плакать. Сейчас оно вырвалось само - слабое, беспомощное, чужое.
Серёжа не услышал. Или услышал, но ему было всё равно. Его рука полезла под её футболку, пальцы нащупали край бюстгальтера.
И тогда Кира перестала быть собой.
Внутри что-то оборвалось. И на месте страха появилась холодная, белая ярость - такая, которая не думает, не анализирует, не взвешивает последствия. Она просто делает.
Правая рука Киры нашарила на столе что-то тяжёлое. Пепельница. Стеклянная, дешёвая, из Пятёрочки, полная окурков и серого пепла.
Она размахнулась и со всей силы врезала Серёже по голове.
Удар пришёлся в висок. Стекло хрустнуло, окурки разлетелись. Серёжа заорал - не то от боли, не то от неожиданности - и отшатнулся, схватившись за голову. Кровь потекла между его пальцев, чёрная в полумраке.
- Ты... ты чё, сука? - прохрипел он.
Кира не ответила. Она ударила ещё раз - уже кулаком, в лицо, куда пришлось. Попала в губу, и он отлетел к плите, поскользнулся на луже, грохнулся на пол.
Дверь на кухню открылась, в проёме показался один из парней.
- Серёг, ты как?
- Да эта психованная меня... - Серёжа пытался встать, но его шатало.
Кира не ждала. Она рванула к выходу - через коридор мимо удивлённых лиц, через прихожую, где валялись чужие кроссовки. Своих она не нашла - чёрт с ними. Накинула куртку на тело, толкнула дверь и вылетела на лестничную клетку.
Босиком.
Ледяной бетон обжёг ступни. В подъезде воняло кошками и мочой. Кира бежала вниз по ступенькам, перепрыгивая через две, хватаясь за перила, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, и единственное, что она слышала - это собственное дыхание, прерывистое, как у загнанного зверя.
Вылетела на улицу.
Ночной Сипайлово встретил её пустотой и холодом. Февральский ветер ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снежная каша под ногами - мокрая, грязная, с примесью песка и соли - впилась в кожу, обжигая холодом. Кира побежала вдоль домов, не разбирая дороги.
Остановилась только через три квартала. Согнулась, упёрлась руками в колени и задышала часто-часто, как на тренировке, которых у неё никогда не было.
Ноги онемели. Она посмотрела вниз - ступни в грязи, на правой ноге содрана кожа до крови, на левой что-то острое впилось в пятку. Она не чувствовала боли. Только холод и пустоту.
Кира выпрямилась, огляделась. Она стояла на остановке общественного транспорта - стеклянный куб с расписанием, которое никто не читает, и сломанной лавкой. Рядом - киоск с шаурмой, закрытый на ночь. Огни проспекта Октября светили вдалеке, оранжевые и равнодушные.
Она достала телефон. Пальцы дрожали так сильно, что она едва разблокировала экран.
Контакты. Мать. Не ответит. Алексей. Смешно. Саша Гастелло. Ушла за товаром, трубку не берёт. Дядя Саша.
Кира смотрела на имя «Александр Янов» несколько секунд. Может, минуту. В голове гудело: от водки, от страха, от того, что она только что сделала. Она ударила человека пепельницей по голове. Он мог умереть. Мог не умереть. Ей было всё равно.
Набрала дяде.
Один гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Сбросила.
Нельзя. Не сейчас. Не в три часа ночи с разбитыми ногами и запахом водки изо рта. Он и так слишком много для неё делает. Он единственный, кто ещё не отвернулся. Если она позвонит сейчас - увидит её такой. И, может быть, отвернётся тоже.
Кира убрала телефон в карман куртки. Села прямо на грязный асфальт, прислонившись спиной к холодной стене остановки, и закрыла глаза.
В голове была каша. Обрывки: мать, которая говорит «не живи здесь, если не нравится». Аня, которая молчит и рисует чёрных монстров. Алексей, который вчера пнул кота, к сожалению этим пинком закончил его тяжкую ношу... Дима и Есения - они ещё маленькие, они не виноваты, что родились в этом аду.
И она сама. Кира. Которую отчисляют из колледжа за прогулы. Которая бьёт татуировки на кухне за бутылку. Которая пьёт каждую ночь и курит одну за другой, потому что иначе не заснуть. И когда засыпает - снятся кошмары. Отец, который лежит в гробу. Мать, которая плачет. И она сама, которая кричит, но никто не слышит.
- Что я делаю? - прошептала Кира в пустоту.
Никто не ответил.
Через некоторое время десять минут? час? она поднялась. Ноги болели, но идти можно было. Кира побрела в сторону дома. Не к матери - нет. К дяде Саше было далеко, а денег на такси не было. Она просто шла, потому что остановка была слишком холодной, чтобы сидеть.
Она шла по Черниковке, мимо заснеженных панелек, мимо гаражей с граффити, мимо мусорных баков, из которых лезли бродячие кошки. Шла и думала о том, что завтра надо на работу. И что тату-машинка разрядилась, а нового аккумулятора нет. И что в холодильнике у матери, наверное, снова ничего, кроме кефира и старого хлеба.
И что она не хочет жить.
Мысль пришла не как удар, не как открытие, а как давно знакомый гость, который садится на край кровати и смотрит с сочувствием. Кира не испугалась. Она уже привыкла.
«Если я сейчас лягу на рельсы, никто не заметит до утра», - подумала она. И тут же одёрнула себя. Нельзя. Аня. Если она уйдёт, Аня останется одна с этим монстром Алексеем. Кира не могла этого допустить. Даже мёртвая не могла.
Она дошла до материнского подъезда, но называть этот ад домом язык не поворачивался, поднялась на третий этаж. Прислонила ухо к двери.
Тишина. Ни криков, ни плача. Может, Алексей на ночной смене. Может, мать напоила детей снотворным и спит сама. Кира не стала заходить. Развернулась и пошла обратно во двор.
Там была старая детская площадка - качели, песочница, вся в снегу. Кира села на качели, обмотала цепь вокруг ладони и откинула голову назад, глядя в чёрное небо.
Звёзд не было. Только низкие тучи, подсвеченные городскими огнями.
Она просидела так до рассвета.
Когда начало светать, Кира наконец почувствовала холод. Не тот, который снаружи, а тот, который внутри. Тянущий, пустой, как старый колодец. Она встала с качелей, ноги затекли, на пятках запёкшаяся кровь присохла к грязи.
Телефон пиликнул. Сообщение от Саши Гастелло: «Ты где? Вернулась, а тебя нет. Серёга в бешенстве, говорит, ты его чуть не убила. Круто, но он ищет тебя. Будь осторожна».
Кира прочитала и не ответила. Она посмотрела на экран - время 7:42. Через три часа начало смены на ПВЗ. Если она не придёт, её оштрафуют. Если её оштрафуют, она не сможет купить Ане новые тетради. Ане нужно учиться. Ане нельзя пропадать, как пропадает она.
Кира побрела к выходу из двора. На углу стоял ларёк с шаурмой - уже открылся. Пахло жареным луком и дешёвым мясом. Кира достала из кармана смятую пятисотрублёвую купюру - заначка на сигареты, и купила бутылку воды и пирожок с капустой.
Пирожок был тёплый. Она жевала его, стоя на углу, босиком, в грязной куртке, и смотрела, как мимо проходят люди с детскими садами и портфелями. Они смотрели на неё с опаской - бомжиха, наркоманка, кто это? - и ускоряли шаг.
Кира усмехнулась. Когда-то она тоже была такой. С чистыми волосами, с рюкзаком, с надеждой, что жизнь станет лучше. Кажется, это было в другой жизни. До смерти отца. До Алексея. До того, как мать перестала её замечать.
Она допила воду, выбросила бутылку в урну и пошла к дяде Саше. Не звонила, не писала - просто пошла. Потому что больше идти было некуда.
Она шла и думала: Почему я не могу просто умереть? Почему всегда есть кто-то, кто меня держит? Аня. Дядя. Даже Саша, чёртова Гастелло, которая приносит мне алкоголь, но вчера сказала «не пей много, я за тебя боюсь».
Она не знала ответа. Может быть, ответа и не было. Может быть, надо было просто идти. Дышать. Жить, пока получается.
А когда не получается - бежать. Босиком. По битому стеклу. К новому утру, которое обязательно наступит.
Кира свернула за угол, к дому дяди, и в этот момент её телефон завибрировал снова. Новое сообщение, от неизвестного номера: « Кира, это староста твоя, тебе надо будет явиться в кабинет ректора, вопрос об отчислении. Когда - я не знаю, как будет информация, напишу. Напиши хоть отчет, чтоб знать что ты жива ».
Кира остановилась. Прочитала сообщение два раза. Потом убрала телефон.
Она не ответила. Не сейчас. Сейчас она просто хотела дойти до дивана дяди Саши, упасть лицом в подушку и забыть, что мир вообще существует.
А ответить можно и завтра. Если завтра наступит.
__________
Это ещё один из главных героев этой истории, ожп.