I. «Танец на осколках»
Запах дешёвого виски и чужого пота стал для Адель таким же привычным, как запах хлорки в танцевальном зале. Разница лишь в том, что от хлорки не хотелось блевать.
Клуб «Пьяный лис» прятался в подвале старого дома на Черниковке. Окна забиты фанерой, вывеска нарисована баллончиком на стене. Внутри - липкий пол, мигающая лампочка над барной стойкой и динамики, которые хрипели на басах, как больной туберкулёзом.
Адель стояла у стены, сжимая в руке пластиковый стакан с чем-то кислым и крепким. Она не пила - катала жидкость по стенкам, наблюдая, как та стекает мутными разводами. Кодировка делала своё дело: после второго глотка её начинало тошнить. Но держать стакан было важно. Ритуал. Чтобы никто не лез с дурацкими вопросами: «Ты чего, не пьёшь? Завязываешь? Слабачка?»
- Шайбакова, живая! - голос Люды Фёдоровой пробился сквозь шум. Та самая Люда - шестнадцатилетняя королева уфимских тусовок, в чёрном корсете поверх белой рубашки и с идеальными стрелками на глазах. Она двигалась сквозь толпу, как акула в мутной воде, и никто не смел её задеть. - Адель, ты чего в углу? Иди пляши, у нас конкурс сегодня.
- Я не собачка, чтобы по команде плясать, - ответила Адель, даже не повернув головы.
Люда расхохоталась - громко, искусственно, так, чтобы все слышали, какая она весёлая и непринуждённая.
- Ой, ты всё такая же колючка. Ладно, смотри, потом не говори, что скучно было.
Она уплыла обратно в гущу тел, оставив за собой шлейф сладких духов и адреналина.
Адель наконец сделала маленький глоток. Горло сжалось, желудок дёрнулся, но она удержала. Нельзя показывать слабость. Ни здесь, ни дома. Нигде.
Сцена была маленькой - дощатый помост, сколоченный из поддонов, с порванным красным занавесом сзади. Сейчас на ней отрывался какой-то парень в кожанке, делал брейк-данс, но без искры, механически. Толпа хлопала не потому, что круто, а потому, что так принято.
Адель перевела взгляд на бар. Там, за стойкой, стояла девушка её возраста - осветлённые волосы собраны в пучок, из-под фартука выглядывает чёрная футболка. Девушка протирала стаканы, но смотрела не на них, а в зал. Взгляд - пустой и цепкий одновременно. Как у человека, который привык ждать удара со спины.
Адель узнала её. Николаева. Виктория. Они пару раз пересекались на других тусовках, но не общались. Говорили, что она работает официанткой то тут, то там, и что у неё проблемы с головой. Но у кого здесь не было проблем?
Музыка сменилась на что-то более тягучее, электронное. Басы ударили в грудь, и Адель почувствовала, как тело само начинает двигаться. Это всегда так: она не выбирает, не решает «сейчас я станцую». Просто её позвоночник становится пружиной, руки - ветками на ветру, ноги - корнями, которые то уходят в землю, то вырываются. Пластика, которой её научил - никто. Которая просто была в ней всегда.
Она вышла в центр зала, поставила стакан на пол, закрыла глаза. И начала.
Это была не клубная пляска. Это ломаный, агрессивный, с резкими остановками и падениями вызов людям. Она танцевала ссору. Она так рассказывала про отца, который замахивается, и мать, которая отводит взгляд. Она показывала дедушкины руки, которые когда-то положили ей на плечи и сказали: «Ты сможешь больше, чем они».
Вокруг неё образовалось пустое пространство. Люди расступились, кто-то заснял на телефон, кто-то просто замер с открытым ртом.
- Ни хрена себе, - сказал парень с красными глазами прямо у её ног.
Адель не слышала. Она была в том состоянии, когда время исчезает и остаются только мышцы, воздух и боль, которую она выплескивала наружу каждым движением.
А потом он появился.
Мужик - не парень, мужик лет под тридцать, в спортивном костюме и с золотой цепью на шее. Он вышел из толпы, когда Адель закончила и стояла тяжело дыша, опустив руки. Она всё ещё была в полусознании, и не сразу заметила, как его ладонь легла ей на талию.
- Красиво пляшешь, - сказал он, дыша перегаром. - А ну-ка покажи, что ещё умеешь.
Адель открыла глаза. Посмотрела на его руку. Потом ему в лицо.
- Убери, - сказала тихо. Не потому что боялась. Потому что давала последний шанс.
Он не убрал. Наоборот, сжал пальцы, притягивая её к себе.
- Какая злая. А я люблю позлее.
Адель могла бы ударить сразу. Локтем в челюсть, коленом в пах - её учили. Но что-то внутри щёлкнуло, и вместо быстрой боли она решила дать ему почувствовать всё.
Она улыбнулась. Криво, холодно, как умела только она.
- Твоя взяла, - сказала и расслабила плечи, делая вид, что подчиняется.
Мужик облизнулся, потянулся к её затылку, чтобы поцеловать.
Адель повернула голову, и в следующую секунду её локоть врезался ему в переносицу. Хруст - сочный, мокрый, разнёсся по залу, заглушив музыку. Мужик заорал, схватился за лицо, кровь хлынула сквозь пальцы. Он не упал, но отшатнулся, налетел на столик, опрокинул чьи-то бутылки.
- Сука, ты... - зарычал он.
Адель уже была в стойке. Не танцевальной - боксёрской. Ноги на ширине плеч, кулаки у лица, взгляд в точку между бровей.
- Я предупредила, - сказала она.
Толпа взорвалась. Кто-то засвистел, кто-то заорал «бей её», кто-то начал оттаскивать мебель. Мужик вытер кровь рукавом и полез вперёд, размахиваясь.
Он был крупнее, тяжелее, но пьяный и не скоординированный. Адель ушла в нырок, пропустила его кулак над головой, а сама всадила свой - короткий, резкий - прямо в солнечное сплетение. Мужик согнулся, потерял дыхание, и тогда Адель добавила коленом в лицо. Он рухнул на колени, а потом и вовсе растянулся на полу, заливая линолеум кровью из разбитого носа.
- Хватит! - крикнул кто-то из охраны.
Но Адель уже отошла. Она тяжело дышала, трясла правой рукой - удар вышел не очень чистым, запястье заныло. Но она стояла. И никто не лез.
В тишине, которая наступила после драки, послышался аплодисмент. Одинокий, громкий, издевательский.
Адель повернула голову. У барной стойки стояла та самая девушка-официантка. Вика. Она не убирала стаканы, не вытирала стойку. Она просто хлопала, глядя на Адель с выражением, которое можно было прочитать как «неплохо, но я видела и лучше».
- Чего тебе? - бросила Адель.
Вика пожала плечами, взяла бутылку воды, кинула её через весь зал. Адель поймала одной рукой - рефлексы.
- Пей, - сказала Вика. - И уходи. Парень, которому ты вмазала, - племянник хозяина заведения. Через десять минут сюда приедет его братан с тремя здоровыми мужиками. И если они тебя найдут, танцевать ты будешь в травматологии.
Адель открыла воду, сделала глоток, прополоскала рот и сплюнула на пол.
- А тебе какое дело?
Вика склонила голову набок, разглядывая её, как экспонат.
- Никакого. Просто ты интересно дерёшься. Хочу посмотреть, что будет дальше, но в другой день.
Она бросила на стойку полотенце и через боковую дверь выскользнула в служебный коридор. Адель посмотрела ей вслед, потом - на тело, которое уже поднимали двое амбалов, потом на выход.
Люда Фёдорова возникла из ниоткуда, схватила её за руку.
- Шайбакова, ты идиотка! Вали через чёрный ход, я прикрою.
Адель вырвала руку.
- Сама знаю.
Она вышла на улицу через кухню, перепрыгивая через ящики с пустыми бутылками. У чёрного входа воняло мусором и мочой. Ночная Уфа встретила её холодным ветром с Белой и светом фар на проспекте Октября.
Адель достала сигареты. Пальцы дрожали - не от страха, от адреналина. Она закурила, сделала глубокую затяжку и почувствовала, как внутри что-то отпускает.
За спиной хлопнула дверь, и та же Вика вышла покурить.
- Проводить тебя до остановки? - спросила она, щёлкая зажигалкой. - А то эти ребята могут подождать снаружи.
- Не надо, - отрезала Адель. - Я сама.
- Как хочешь, - Вика выпустила дым в небо. - Но на будущее: если бьёшь в нос, бей снизу вверх, а не по прямой. Эффективнее.
Адель чуть заметно улыбнулась.
- Ты тоже дерёшься?
- Приходится, - ответила Вика без улыбки. И Адель вдруг поняла, что эта девушка с блондинистыми волосами и пустыми глазами знает о боли не понаслышке. Может быть, даже больше, чем она сама.
Они докурили в молчании. Никто не предложил обменяться номерами, не сказал «давай дружить». Но когда Адель пошла в сторону остановки, Вика свернула в противоположную, и на секунду их взгляды встретились. Ничего. Просто два зверька, которые пересеклись в ночи и разошлись, потому что доверять слишком опасно.
Дома Адель отперла дверь своим ключом. В прихожей горел тусклый свет, пахло борщом и стиральным порошком. Она скинула кеды, повесила куртку и бесшумно прошла в свою комнату.
Но не успела.
- Адель Марселевна.
Голос отца - ровный, спокойный, страшный. Он сидел на кухне за столом, не пил, не ел, просто смотрел в одну точку. Марсель был из тех людей, которые умеют быть громкими в тишине.
- Ты где была?
- На улице, - ответила Адель, остановившись в проходе.
- С кем?
- С собой.
Он медленно повернул голову. Его глаза - такие же карие, как у неё, - скользнули по её лицу, рукам, одежде. Он заметил разбитые костяшки, красные пятна на джинсах - не её кровь. Но ничего не сказал.
- Мать переживает, - произнёс он наконец. - Ты могла бы позвонить.
- У неё есть телефон, - отрезала Адель. - Если хочет узнать, где я, может сама набрать.
Марсель поднялся. Он был невысоким, но коренастым, и его фигура перекрывала проход в коридор.
- Ты грубишь.
- Я говорю правду. Мы разучились это делать?
Он сделал шаг к ней. Адель не отступила. Даже наоборот - выпрямила спину, подняла подбородок. Она больше не боялась его. Не после того дня, когда разбила ему лицо.
Он остановился в полуметре. Посмотрел сверху вниз.
- Твоя мать приходила в училище. Она говорила с педагогами.
Адель почувствовала, как холод разливается по животу.
- И что?
- Тебя хотят отчислить, - сказал Марсель без эмоций. Как констатировал факт погоды. - За систематические прогулы и несоответствие стиля.
- Мой стиль - это я, - Адель повысила голос. - Если им не нравится, пусть катятся.
- А ты покатишься вместе с ними, - он шагнул ещё ближе, и его голос упал до шёпота. - Без диплома ты никто. Ни танцор, ни человек. Ты станешь такой, как твоя мать - недовольной, злой, никому не нужной.
- Лучше быть как мать, чем как ты, - выплюнула Адель.
Удар она могла бы отбить. Но он не ударил. В последний раз он поднял на неё руку, когда ей было четырнадцать, и с тех пор не повторял. Марсель был жесток, но он был умён. Он знал, что дочь больше не испугается.
Он просто развернулся и ушёл в спальню, плотно закрыв дверь.
Адель стояла в коридоре, сжимая кулаки, и слушала, как за стенкой мать Зарина плачет тихо-тихо, чтобы никто не слышал. Но Адель слышала. Всегда слышала.
Она зашла в свою комнату, закрылась на щеколду, которую дедушка поставил, когда она была маленькой, чтобы никто не входил без стука, и села на кровать.
Швейная машинка стояла на столе - старая, ножная, дедушкина. Рядом недописанный эскиз костюма, который она шила для конкурса, который уже ничего не значил. Адель провела пальцами по рычажкам машинки и вспомнила, как дед учил её заправлять нитку, как говорил: «Никогда не позволяй себя сломать. Ты гнёшься, но не ломаешься».
Она не заплакала. Она не плакала уже три года. Только сжала зубы и достала телефон посмотрев ленту инстаграма, кинула его куда то на кровать и потёрла глаза.
Адель выключила свет и легла на кровать, не раздеваясь. За стенкой отец включил телевизор на полную громкость - чтобы не слышать мать. Или чтобы она не слышала его.
Адель закрыла глаза и в темноте начала считать движения. Раз, два, три. Плие, жете, арабеск. Она мысленно танцевала, потому что только так могла остаться собой.
Завтра будет новый день. И в этом новом дне, может быть, она снова встретит ту блондинку с пустыми глазами. И, может быть, впервые за долгое время, не будет в этом ничего страшного.
_______
Работа будет большой, погруженной в историю героев и проблемы подростков. Основные пересечения начнутся в 8 главе)