ПО КУСОЧКУ ОТ КАЖДОГО
МАЙКЛ
Шесть лет. С ума сойти, прошло уже целых шесть лет с тех пор, как моя жизнь окончательно и бесповоротно разделилась на «до» и «после».
— Нет, Адам! Нельзя это есть, положи сейчас же! — звонкий, панический голос Софии заставил меня отвлечься от созерцания кофейной чашки.
Да-да, именно Софии. Моей первой любви.
Но что я почувствовал в ту секунду, когда они стояли рядом?
Ничего, кроме глухой, искренней радости. Радости за всех нас. В моей груди больше не ныла старая рана, там было слишком много места занято Амирой. А София... София была счастлива с Джейком. Моим лучшим другом, моим названым братом. Они поженились, и у них родился сын Адам — четырехлетний карапуз, унаследовавший от Джейка не только копну непослушных волос, но и ослиное, поистине легендарное упрямство.
А у нас с Амирой росла наша трехлетняя Самира. Моя маленькая принцесса, названная в честь её дяди (который, узнав об этом, гордо выпятил грудь и заявил, что теперь обязан спонсировать её капризы до конца жизни). Наша девочка была особенной. Самира родилась с генетической изюминкой — гетерохромией. Один её глазик был глубокого карего цвета, как у Амиры, а второй — пронзительно-голубым, как мой. Словно вселенная решила буквально показать, что этот ребёнок взял по кусочку от каждого из нас.
Я наблюдал за тем, как маленький Адам, ловко увернувшись от маневров Софии, целенаправленно пошагал в сторону моей дочери, которая мирно строила башню из кубиков на ковре.
Внутри меня мгновенно сработал отцовский радар. Я подскочил с дивана так резко, что чуть не пролил кофе на брюки.
— Эй! А ну отойди от моей Самиры! — громко скомандовал я, делая шаг вперед.
Джейк, лениво развалившийся в кресле с куском пирога, тут же замер и прищурился:
— Я не понял, Майкл. Ты что-то имеешь против моего сына?
— Против твоего сына? Ничего, — я непреклонно покачал головой, заслоняя собой дочку. — Но он — мальчик. А она — девочка. Им еще рано коммуницировать один на один.
— Отец года, просто браво! — донесся из кухни насмешливый голос моей Бонни. Амира вышла в гостиную, вытирая руки полотенцем, и покачала головой, глядя на меня с этой своей фирменной, теплой улыбкой. — Положи дочку на место, параноик. Они всего лишь дети, они просто играют!
Я нехотя подчинился и опустил Самиру обратно на ковер. И, конечно же, эта маленькая предательница тут же сделала то, от чего у меня задергался глаз: она подбежала к Адаму и крепко, доверчиво взяла его за крошечную ручку.
Адам просиял, задрал голову и во всё горло закричал:
— Папа! Папа!
— Да, капитан? — отозвался сияющий от гордости Джейк.
— Я выласту и забелу Самилу домой! Она будет зить со мной!
У меня внутри всё перевернулось. Какая еще «зить со мной»?!
— А ну-ка, отойди от моей Самирки! — я снова коршуном бросился к детям, оттаскивая зятя-самозванца, отчего вся гостиная буквально взорвалась дружным хохотом. Джейк хохотал до слез, София прикрывала рот ладошкой, а Амира просто качала головой, пряча улыбку в складках своего домашнего платка.
***
Я уселся обратно, чувствуя, как тепло разливается по венам. Смотрел на Амиру, которая сейчас что-то весело обсуждала с Софией, и понимал: я храню в памяти, как величайшую драгоценность, каждую секунду, проведённую рядом с ней.
За эти шесть лет ничего не притупилось. Я всё так же до безумия люблю смотреть, как она улыбается — искренне, во весь свой красивый рот, так, что на щеках появляются эти крошечные, сводящие меня с ума ямочки. Люблю наблюдать за ней, когда она забирается с ногами в наше глубокое кресло, укутывается в пушистый плед и утыкается в очередную бумажную книгу. В такие моменты весь остальной мир для неё перестает существовать. Она может дико, совершенно по-детски радоваться, буквально подпрыгивая на месте, когда главные герои романа наконец-то сходятся после сотен страниц разлуки. А потом она часами, захлёбываясь от восторга, пересказывает мне весь сюжет до мельчайших подробностей, активно жестикулируя своими пальчиками. Я же просто сижу напротив, подперев голову рукой, киваю и не могу оторвать от неё глаз. Мне плевать на сюжет книги, я просто влюблен в то, как горит её лицо в эти минуты.
Люблю смотреть, как она плачет, когда книжные влюблённые расстаются. В такие моменты её кончик носа смешно краснеет, глаза блестят от слез, и мне безумно хочется прижать её к себе и защитить от всего мира. Хотя, если честно, лучше бы она не плакала — моё сердце просто не выдерживает её слёз, пусть даже пролитых над вымышленной историей какого-нибудь автора.
Мне дорого абсолютно всё в ней. То, как она забавно морщится и ворчит на подушку, когда утреннее солнце пробивается сквозь шторы и слепит ей глаза. То, как она с абсолютно серьёзным и важным видом перешёптывается с комнатными цветами на подоконнике, ласково уговаривая их «не капризничать, хорошо себя вести и расти быстрее».
Я помню каждый наш общий момент. Каждую секунду нашего совместного, прекрасного безумия.
Помню, как сразу после нашей свадьбы, я попытался обнять её. О, надо было это видеть! Эта несносная девчонка с оглушительным визгом увернулась от моих рук и начала бегать по спальне, перепрыгивая через пуфики и крича на весь дом, чтобы я не смел приближаться к ней ближе, чем на десять метров.
А на следующий день мы приехали в гости к Самиру. Лицо её брата заслуживало отдельной картины маслом! Он приоткрыл входную дверь, а затем молниеносно захлопнул её прямо перед нашим носом и закричал изнутри на весь подъезд:
«Товар возврату и обмену не подлежит! Всё, Амира, чек аннулирован, обратно я тебя не приму ни под каким предлогом, живи теперь с этим!»
Помню её беременность Самирой и эти её безумные гормональные качели, от которых у меня, ежедневно кружилась голова. Как-то вечером она пришла в гостиную, и с самым несчастным, несправедливо обиженным видом прошептала:
— Майкл, сделай мне, пожалуйста, кофе... я хочу попить чай.
Я завис на пару секунд, судорожно пытаясь переварить эту логическую цепочку и понять, как физически объединить эти два напитка. Наконец, осторожно спросил:
— Любимая, так тебе всё-таки чай или кофе?
На что Амира обиженно надула губы, всплеснула руками:
— Ну вот, зануда! Из-за твоих глупых, дурацких расспросов я теперь вообще ничего не хочу!
Я тогда полчаса сидел на кухне, растерянно глядя на чайник, и думал, что женская логика — это самая неизученная наука во вселенной.
И, конечно, я никогда не забуду, как после двух лет нашей совместной жизни, когда мы уже обустроили наш дом и наладили быт, она вдруг вечером легла мне на плечо. Она долго-долго смотрела на меня своими невероятными, теплыми карими глазами, а потом тихо, так буднично, словно говорила о погоде, произнесла:
— По-моему, ты мне всё-таки нравишься.
Я аж поперхнулся воздухом от такой внезапной и неслыханной щедрости:
— Серьёзно?! И ты говоришь мне это после двух лет официального брака?!
Амира лишь беззаботно пожала плечами, хитро прищурилась, и ответила:
— Ну, понимаешь, я просто очень долго проверяла тебя на дефекты. Мало ли что.
Я люблю её. Люблю всей душой именно такой, какая она есть. Моей мелкой — да-да, она до сих пор так и не выросла— невероятно доброй, звонкой и абсолютно сумасшедшей девочкой.
Когда-то, в самом начале я думал, что Амира была моим вторым шансом чтобы влюбиться.
Но со временем, глядя на неё, засыпая и просыпаясь рядом каждый день в течение этих шести лет, я понял одну простую вещь.
Она никогда не была моим вторым шансом.
Она была моей первой, настоящей и вечной любовью.
И если бы мне снова пришлось прожить всю жизнь сначала, я бы каждый раз выбирал только её.
Конец