Второй шанс, чтобы влюбиться

Майкл

Мы прошли почти полпути от книжного магазинчика, где я чуть не ввязался в драку за право оплатить гребаных "Трех поросят", а Амира так и не произнесла ни слова. Обычно она фонтанировала словами, жестами, возмущениями. А сейчас – тишина. Звенящая, напряженная. Я шел на шаг позади, как и всегда, наблюдая за её миниатюрной фигуркой, и чувствовал, как меня бесит эта её задумчивость. До того, как я признался ей в чувствах, она была куда дружелюбнее. Сейчас же она двигалась, будто я враг народа, преследующий её по пятам.

— Зачем ты каждый день ходишь к Самиру? — вдруг спросила она, не оборачиваясь, продолжая идти вперед. Голос прозвучал ровно, словно она просто задала вопрос о погоде.

Я чуть не запнулся. Это был первый вопрос за последние пятнадцать минут. И, конечно, не про погоду.

— Я хочу побольше изучить об религии, которую хочу принять, — ответил я, стараясь говорить максимально буднично, как будто это такая же мелочь, как выбор новой палитры.

Она резко остановилась. Так резко, что я едва успел не врезаться ей в спину. Амира медленно повернулась ко мне, её карие глаза, обычно излучающие свет, сейчас были широко распахнуты, полные какого-то... шока.

— Ты хочешь принять ислам? — прошептала она, словно боялась, что я исчезну, если она скажет это громче.

— Да, — пожал я плечами, пытаясь выглядеть совершенно безразличным, хотя внутри всё сжалось от её реакции.

На её лице появилась широченная улыбка. Такая яркая улыбка.

— Это же круто! — воскликнула она, подняв палец вверх. — Ты молодец, Майкл! Просто отлично!

Я нахмурился.

— Тебе так нравится, что я хочу принять ислам? — я действительно был озадачен.

— Конечно! — Она сияла, её глаза блестели. — Ты встанешь на правильный путь, и я очень рада за тебя. Кстати, что ты узнал уже об религии? Самир тебе рассказал про сунну? Про столпы ислама? Про намаз?

Я почувствовал себя так, словно сдал какой-то важный экзамен и получил высший балл. Это было непривычно. Всю жизнь меня оценивали по моим картинам, по моему внешнему виду, по моим деньгам. Но никогда – по моему внутреннему поиску.

— Самир начал с азов, — я поправил рюкзак, стараясь сосредоточиться. — Он рассказал мне о таухиде, о единственности Бога, о том, что нет никого достойного поклонения, кроме Аллаха. Он объяснил, что это не просто вера, а целый образ жизни, где каждая мысль и действие должны быть направлены на Всевышнего. Еще он много говорил о важности намаза, о пяти столпах ислама, о шахаде— свидетельстве веры. Он показал, как совершать омовение. И как... как вы читаете Коран. Я слушал, как он читает, и это... это совсем не то, что я ожидал. И еще он объяснил про дуа, про личное обращение к Богу, про то, что можно просить о чем угодно. И что Аллах слышит. Он сказал, что ислам — это религия мира, справедливости и милосердия, вопреки тому, что часто показывают в новостях. Самир не навязывал, просто рассказывал. И я... я почувствовал, что это то, чего мне не хватает. Эта ясность. Это руководство.

Я закончил, смутившись. Это было больше, чем я когда-либо говорил о своих внутренних переживаниях кому-либо, кроме, разве что, самого себя. Амира слушала, не перебивая, её глаза блестели.

— Это потрясающе! — все еще улыбаясь, ответила она. — Ты молодец, Майкл, правда.

В её голосе было столько искренней радости, столько тепла, что я на секунду забыл о своей мрачной натуре. Она была как солнце, способное пробиться даже сквозь мои самые толстые тучи. И эта мысль, эта гребаная, чертова мысль, выскочила из меня раньше, чем я успел её поймать.

— И теперь мне нечего не мешает жениться на тебе, — выдавил я, не подумав.

Амира мгновенно замерла. Её улыбка сползла с лица, и она закатила глаза, надувшись.

— Вот надо было тебе такой момент испортить! — простонала она.

Я усмехнулся. Момент был действительно испорчен. Но я не мог остановиться. Это было слишком... весело. Наблюдать за её реакцией было интереснее, чем за самым сложным полотном.

— Как ты думаешь, — спросил я, снова идя за ней, — наши дети будут похожи на тебя? Будут ли у них такие щеки и сумасшедший характер?

Она молчала. Шла вперед, глядя под ноги, и я видел, как её плечи напряглись.

— Или будут в меня? Высокими и красивыми? — снова спросил я, улыбаясь.

Снова тишина. И это раздражало.

— А будут ли они также любить художество? — я не унимался. Мне нужно было услышать её голос, вывести из этого ступора.

Тишина.

— Эй, ты что-то слишком тихая, — всё-таки сказал я, не выдержав.

— Никто не планирует убийство громко, — произнесла она, и её голос прозвучал так спокойно и угрожающе, что я невольно сглотнул.

И вот с этим мини-убийцей я вижу в будущем свою жизнь? С этой хомякоподобной фурией, которая то сверкает улыбкой, то угрожает сломать мне кисть (или что похуже)? Да. Вижу. И это было самое странное и безумное открытие в моей жизни.

— Даже если убьешь, я всё равно буду любить тебя, — ответил я, сам удивляясь, как легко эти слова слетели с языка.

— Это слишком громко сказано, — вдруг сказала она, замедляя шаг.

— Ну, извините, ваше мини-высочество, — я картинно поклонился, не заботясь о прохожих. — Я не буду себе запрещать любить.

— Скажи, — она остановилась и резко повернулась ко мне, её глаза были серьезны, без тени шутки. — Если ты не смог запретить себе влюбиться, то сможешь ли запретить любить?

Она не стала ждать ответа.

— Нет, — сама же ответила она. — Но можешь любить как-нибудь... издалека? Слышал выражение если любишь отпусти?

Я покачал головой. Это было просто.

— Нет. Если человек готов так просто отпустить того, кого любит, то это была не любовь, а так, симпатия.

Амира посмотрела на меня, её губы искривились в почти детской обиде. Она поняла. Я не отступлю.

— Да растудыть твою тудыть, надоел уже! — выдохнула она, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Мы пришли, иди уже домой. Второй раз ночевать не пущу.

Я улыбнулся. Второй раз. Она помнит. Это было уже что-то.

— Спокойной ночи. И на вот, — я протянул ей книгу, которую купил в магазине. — Забирай.

— Не надо, — ответила она, не глядя на книгу.

— Я не уйду, пока не заберешь, — потребовал я. В этот момент я был упрям как сама Амира.

Она тяжело вздохнула, словно я был самым большим испытанием в её жизни.

— Ой, ладно, дай сюда, — она выхватила книгу. — Домой иди.

Амира стала заходить в дом, явно пытаясь побыстрее избавиться от меня. И лишь когда дверь захлопнулась, я развернулся. Не успел сделать и нескольких шагов, как меня окликнул её голос.

— Майкл!

Я обернулся.

Она стояла в приоткрытой двери, и в её руке была та самая книга про трех поросят. На её лице появилась та самая, солнечная, искренняя улыбка, которую я видел только несколько минут назад, когда говорил об исламе.

— Спасибо, — сказала она, и звук её голоса был таким теплым, что я почувствовал бурю эмоций которых не описать.

***

Будильник прозвенел в адские шесть утра, и я, не глядя, нащупал его рукой. Еще одна ночь без сна. Или со сном, но таким тревожным, что легче было бы вообще не ложиться. В голове вихрем крутились вчерашние диалоги с Амирой, её крики, её смех, её внезапная нежность, когда она говорила о религии, и её абсолютно обезоруживающее «Спасибо» на прощание. Бонни... моя маленькая, упрямая Бонни с Тремя поросятами в руках.
Мне очень нравилось думать о ней говоря Моя Бонни.

Я поднялся, потирая виски. Внутри меня всё еще жило это странное, непривычное тепло, оставленное ею. Оно было как та золотая краска, которую она принесла в мастерскую, – чужеродное, яркое, но... почему-то уместное. Сегодня был день объявления результатов «Слияния». Финальный аккорд этого абсурдного, изматывающего, но каким-то образом интересного проекта.

Я опоздал. Конечно, я опаздывал. Часы показывали 8:45, а объявление было назначено на 9:00. Я проклинал себя за то, что провел полночи, пытаясь исправить свой портрет Амиры. Не анатомический, а душевный, как выразился Стерлинг. Я нарисовал её в центре, залитую солнечным светом, смешав все оттенки золота и персика, на которые только был способен. Но вокруг неё я изобразил ту самую тьму, из которой она пыталась меня вытащить. Густую, давящую, но... она не поглощала её. Она лишь подчеркивала её свет. Это была не просто Амира. Это был крик, но не мой. Её. Крик о том, что свет способен пробиться через любую тьму.

Спускаясь по лестнице, я понял, что что-то не так. Обычно пустой в это время коридор был заполнен. Студенты, собравшиеся у дверей главного выставочного зала, шумно обсуждали что-то, нервно переминаясь с ноги на ногу. Все пары «слияния» были здесь. Лео с Маркусом, их лица сияли от гордости за свой, уверен, шедевр с единорогом. Наоми и какая то девушка выглядели уставшими, но сосредоточенными. И... я увидел её.

Амира стояла чуть поодаль, прижавшись к стене, её изумрудный хиджаб был почти неразличим на фоне зеленого мрамора. Но её лицо... оно было бледнее обычного, а пухлые щеки, которые я так часто поддразнивал, казались впалыми. Она нервно прикусывала губу. Её взгляд был прикован к закрытым дверям зала. Вся её привычная кипучая энергия куда-то испарилась, оставив после себя лишь напряжение.

Я подошел к ней, чувствуя, как моё собственное сердце делает кульбит. Меня всегда раздражали чужие эмоции, но сейчас её беспокойство, казалось, передалось и мне.

— Чего ты киснешь? — мой голос прозвучал суше, чем я хотел.

Она вздрогнула, резко обернувшись. Её карие глаза, в которых обычно плясали искорки, сейчас были полны неприкрытой тревоги.

— Ты опоздал, — первое, что она произнесла, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Думала, ты уже не придешь.

— Да куда я денусь, — хмыкнул я, прислоняясь к стене рядом с ней. — Меня ж тут ждет моя личная доза позитива.

Она не улыбнулась. Только снова прикусила губу, её взгляд снова метнулся к дверям.

— Ты переживаешь? — спросил я, почти без удивления. Я знал, что она за Дубай готова и горы свернуть, и в моей голове промелькнула картина с картонным Тони Старком. Но сейчас её переживания казались чем-то большим, чем просто желание покататься на аттракционах.

— А ты нет? — парировала она, но это было слабое подобие её обычных колкостей. — Мы вложили в это столько сил. Столько... нервов.

«Столько моих нервов», — подумал я, но промолчал. Вместо этого я внимательно посмотрел на неё.

— Наши работы. Они... хороши, Майкл, — прошептала она, ища подтверждения в моих глазах. — Мой свет и твоя тень. Это действительно сработало. Я... я чувствовала, как будто ты заглянул мне в душу, а я — тебе.

Я усмехнулся, но в моей усмешке не было привычного яда.

«Ага, а мой свет — это ты», — мысленно закончил я фразу, чувствуя, как снова краснеют уши.

Двери зала распахнулись. Изнутри вышел ректор Вэнс, за ним Стерлинг, и еще несколько преподавателей. Их лица были непроницаемы. Вэнс вышел вперед, его золотые очки поблескивали, а идеально уложенная седина ни единым волоском не выдавала ни малейшего волнения.

— Доброе утро, уважаемые студенты, — его голос разнесся по коридору, заставляя толпу замолчать. — Мы рады объявить результаты проекта «Слияние». Должен сказать, уровень работ в этом семестре превзошел все наши ожидания. Каждый из вас вложил частичку себя, своего видения мира.

Я взглянул на Амиру. Она сжала кулаки, её губа всё еще подрагивала. Я не знал, почему, но сейчас я хотел победить больше, чем когда-либо. Не ради себя, не ради денег, даже не ради престижа академии. Ради неё. Ради её светлых глаз, в которых горела эта мечта о Дубае и картонном Тони Старке.

— После долгих и жарких обсуждений, — продолжил Вэнс, делая драматическую паузу, — жюри приняло решение.

Я почувствовал, как Амира рядом со мной задержала дыхание. Я тоже.

— Главный приз, недельную поездку в Дубай, получают... — Вэнс обвел взглядом толпу, — Клэр Эванс и Томас Рид!

По коридору пронесся вздох разочарования, который быстро сменился аплодисментами. Пара, о которой я слышал лишь мимоходом, стояла, обнявшись, и светилась от счастья. Их работы... я видел их. Довольно академичные, но без искры. Без боли. Без жизни. Без контраста.

Я посмотрел на Амиру. Её лицо застыло, как маска. Глаза были широко открыты, но пустые. Мечта, которая сияла в ней так ярко, вдруг погасла. Я видел, как она медленно опустила руки. Ярость, которую я ожидал, так и не появилась. Просто... глубокая, тихая печаль.

— Мы хотим поблагодарить всех за участие, — продолжал Вэнс, его голос звучал весело, словно он не замечал разбитых надежд. — Ваше стремление к творчеству — это то, что движет нашу академию вперед. И в знак нашей благодарности, а также для того, чтобы вы смогли набраться новых сил и вдохновения... Совет Академии принял решение объявить неделю каникул для всех студентов! Отдыхайте, творите, набирайтесь впечатлений!

Студенты радостно загудели, забыв о только что объявленных результатах. Каникулы! Целая неделя свободы!

Но Амира стояла неподвижно, будто не слышала его.

— Эй, — я слегка толкнул её карандашом. — Каникулы. Целая неделя.

Она подняла на меня глаза, и в них была такая боль, что мне захотелось отвернуться. Это был не плач, не гнев. Просто... глубокое, тихое разочарование.

— Дубай...Парк Марвел...

Её голос звучал так, словно она только что потеряла что-то бесценное. И я понял. Для неё это было не просто путешествие. Это было подтверждение чего-то. Или, возможно, попытка убежать от чего-то.

— Ну, что поделать, — сказал я, стараясь звучать как можно более равнодушно. Но внутри меня всё сжалось. Я ненавидел видеть её такой. — Значит, не судьба. В жизни так бывает.

Она медленно покачала головой, её взгляд был прикован к пустому пространству перед собой.

— Нет, Майкл, — тихо произнесла она, и я почувствовал, как по моей коже пробежали мурашки. В её голосе не было обиды или злости. Только какая-то странная, пугающая покорность. — Так и было... прописано.

— Что прописано? — я нахмурился.

— Моя бабушка всегда говорила... — её голос стих. — Всё, что с нами происходит, уже предначертано. Всё. И победы, и поражения. Значит, нам не суждено было выиграть этот Дубай. Так было прописано.

— Я... — я не знал, что сказать. Я никогда не сталкивался с такой покорностью. Мой мир был миром борьбы, отрицания, сопротивления.

Амира повернулась ко мне, и на её лице появилась слабая, почти призрачная улыбка.

— Я не буду говорить, что с тобой было весело, — начала она, её голос был непривычно тихим, лишенным той обычной звонкости, которая так бесила меня, но сейчас казалась жизненно необходимой.

Я замер, ожидая привычной колкости, усмешки. Но её лицо было лишено всяких эмоций, кроме усталости.

— Но было... интересно, — закончила она, медленно поднимая на меня взгляд. В её карих глазах не было ни искорки, ни тени. Просто... глубокая, невыносимая пустота. — Теперь наши дороги расходятся, Майкл. Проект окончен. Дубая не будет. Так что... Пока.

(Это не конец истории, будут еще главы, ИншаАллах1)