Когда падают звёзды

Они спустились с холма, когда луна уже перевалила за макушки сосен. Цикады притихли, долина спала. Их шаги — почти неслышные — звучали в унисон.

— Проводить тебя? — неуверенно спросил Бараш, когда они дошли до развилки. Одна тропинка вела к его скромному домику, вторая, обсаженная кустами шиповника, — к нарядному домику Нюши с резными ставнями.

— Конечно, проводить! — фыркнула она. — Что за вопрос, рыцарь ты мой меланхоличный. Вдруг на меня в темноте нападут… ну, не знаю, плохие рифмы?

— От плохих рифм я тебя точно защищу, — серьёзно сказал Бараш. — У меня иммунитет. Я их сам сочинял годами.

Нюша прыснула, но лапу его не отпустила.

У крыльца её дома царил полумрак, подсвеченный лишь одиноким светлячком, запутавшимся в плетях душистого горошка. Нюша поднялась на первую ступеньку и вдруг оказалась с Барашем почти одного роста. Теперь они смотрели друг на друга глаза в глаза.

— Спасибо за звёзды, — тихо сказал он. — Я… я бы сам ни за что не пошёл.

— Я знаю, — ответила она без тени кокетства. — Поэтому и пришла за тобой. Ты бы ещё сто лет собирался.

Повисла пауза — тёплая, густая, наполненная невысказанным.

— Нюш… — начал он и снова осёкся. Слишком много слов хотелось сказать, и все они толкались, как невоспитанные строчки.

— М-м?

— Я… я написал сегодня стихотворение. До того, как ты пришла. Совсем короткое. Оно… о тебе.

Нюша замерла. В темноте её глаза широко распахнулись.

— Прочитаешь? — голос её дрогнул впервые за весь вечер.

Бараш судорожно вздохнул, словно перед прыжком в холодную воду, и начал глуховато, сбивчиво, но постепенно набирая силу:

Она приходит, как весна,
Без спроса и без приглашенья.
И все мои стихотворенья
Вдруг превращаются в слова,
Которые нельзя сложить —
Их можно только пережить.

Он замолчал. Тишина звенела в ушах.

А потом Нюша всхлипнула. Один раз. Коротко.

— Бараш… — прошептала она. — Это… это лучшее, что мне когда-либо посвящали. Даже лучше, чем серенады под балконом. И знаешь почему?

— Почему? — выдохнул он.

— Потому что это ты.

Она подалась вперёд и поцеловала его — на этот раз не в щёку, а в самый уголок губ. Торопливо, смущённо, но совершенно точно — по-настоящему.

А потом — вот глупость-то, но чего ожидать от Нюши? — она вдруг зевнула. Прямо ему в лицо.

— Ой! — она прикрыла рот копытцем, заливаясь краской. — Прости! Это не потому что скучно! Просто уже, наверное, три часа ночи, а я…

— А ты — красавица, которая хочет спать, — закончил за неё Бараш, чувствуя, как расползается в совершенно дурацкой счастливой улыбке. — Иди. Завтра… то есть уже сегодня… в общем, я зайду?

— Только попробуй не зайти! — пригрозила Нюша, поднимаясь на крыльцо. — Я для тебя специально пирог испеку. С яблоками. В виде сердца. И не смей говорить, что это безвкусно и пафосно! Поэтам положено питаться сердечными пирогами, это научный факт. Лосяш подтвердит.

— Лосяш скажет, что с точки зрения химии сердечный пирог — это просто сахароза и пектин, — улыбнулся Бараш.

— Вот и пусть говорит что хочет! А ты — ешь и вдохновляйся.

Нюша скрылась за дверью, но через секунду высунулась обратно:

— Бараш!

— Да?

— Хорошее было желание. Очень хорошее.

И дверь закрылась.

Бараш стоял на пустой дорожке, освещённый луной, и улыбался. Он знал, что завтра (вернее, уже сегодня) проснётся — и накатит привычное: «а вдруг она просто пожалела?», «а что, если я всё испорчу?», «а достоин ли я?». Но сейчас, в эту самую минуту, стоя у дома своей музы, пахнущей душистым горошком и звёздным светом, он чувствовал себя почти героем. Почти рыцарем. Почти счастливым. Нет — просто счастливым. Без «почти».

Он развернулся и пошёл к себе — нет, не пошёл, почти полетел. В груди роились новые строки, но он не записывал их. Впервые за долгое время ему хотелось не записывать — а проживать. И это было совершенно новое ощущение.

Перед тем как закрыть за собой дверь, он последний раз взглянул на небо. Звёзд уже почти не было видно, рассвет размывал горизонт персиковой акварелью. И где-то там, на востоке, загоралась Венера — утренняя звезда, которую древние считали звездой любви.

— Спасибо, — тихо сказал ей Бараш.

Звезда, конечно, не ответила, но ему показалось, что она подмигнула.

На следующее утро (а точнее, в полдень) Бараш явился к домику Нюши с букетом полевых ромашек и мятым листком, на котором за ночь родилось восемь новых стихотворений. Нюша встретила его на пороге, в фартуке и с мукой на носу — пирог и правда получился в форме сердца, хоть и слегка кривоватый.

— Ты не опоздал, — сказала она строго. — Ты пришёл ровно тогда, когда надо.

Чай они пили на веранде. Пирог крошился, ромашки пахли летом, Бараш читал стихи, а Нюша слушала — по-настоящему, не перебивая. И где-то на четвёртом стихотворении положила голову ему на плечо. Бараш замер на полуслове, но продолжил читать — только чуть тише, чуть осторожнее, как будто нёс хрупкую драгоценность.

А в долине тем временем Крош рассказывал Ёжику, что видел ночью на холме две фигуры, которые стояли, держась за руки, и смотрели на звёзды.

— Знаешь, Ёжик, — говорил Крош, уминая морковку, — мне кажется, в нашей долине случилось что-то грандиозное!

— Что именно? — спросил Ёжик, поправляя очки.

— Не знаю. Но у Бараша было такое лицо… Как будто он выиграл в лотерею, получил Нобелевскую премию и съел десять пирожных сразу.

— Наверное, это любовь, — сказал Ёжик и покраснел.

— Фу, банальщина! — фыркнул Крош, но потом задумался. — Хотя… знаешь, а ведь круто.

И это действительно было круто.