Когда падают звёзды

Вечер в Ромашковой долине выдался душным, как будто само небо укрыло землю толстым ватным одеялом. Цикады трещали с особым усердием, а воздух пах пылью и разогретой за день хвоей. Бараш сидел на скамейке у своего дома, закутавшись в неизменный шарф, хотя было тепло. Шарф был ему нужен не для тепла — скорее, как щит от внешнего мира.

Он рифмовал четвёртую строку, когда на дорожке зашуршали торопливые шаги. По характерному ритму — тук-тук, пауза, тук-тук — Бараш сразу узнал, кто это.

— Опять сидишь, как сыч? — Нюша остановилась напротив, уперев копытца в бока. Её розовая шёрстка в сумерках казалась почти сиреневой, а бантик чуть съехал набок. — Там всё небо в звёздах! Все на поляне собрались, даже Совунья выползла. А ты тут… пишешь?

— Я… это… вдохновение, — промямлил Бараш, непроизвольно прикрывая листок лапой.

Нюша бесцеремонно села рядом. Скамейка скрипнула.

— Опять про одиночество? Или про то, как никто тебя не понимает? — в её голосе прозвучала скорее забота, чем насмешка. Она заглянула ему в глаза. — Бараш, ну что ты вечно прячешься? Хоть бы раз посмотрел на звёзды не для рифмы, а просто так.

Он вздохнул. Нюша была права — и неправа одновременно. Он писал не просто так, а потому что иначе слова душили бы его изнутри. Но сказать ей это? Легче сочинить сонет на санскрите.

— Пойдём, — вдруг тихо сказала она и, не спрашивая разрешения, взяла его за лапу.

Лапа у Нюши была тёплой и удивительно мягкой. Бараш вздрогнул, хотел отдёрнуть конечность, но Нюша держала крепко. Она потянула его с лавки.

— Куда? — только и смог выдавить поэт.

— На холм. Звёзды падают. Сегодня пик метеорного потока, Лосяш по радио говорил. Если не загадаешь желание, будешь жалеть до следующего года. А ты и так вечно жалеешь.

Они шли через засыпающую долину. Где-то вдали слышался смех Кроша и возмущённый голос Ёжика («Ну нельзя же так громко, звёзды распугаешь!»). Бараш плёлся за Нюшей, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Её бантик маячил перед ним, как спасительный маяк.

Когда они поднялись на холм, Нюша наконец отпустила его лапу. Бараш тут же засунул её в карман, будто обжёгся.

Небо над головой было абсолютно чёрным и бесконечно глубоким. Млечный Путь рассыпался сахарной пудрой, а звёзды мерцали так близко, что казалось, можно дотянуться. И правда — раз в несколько секунд то тут, то там проносились серебряные штрихи.

— Смотри! — выдохнула Нюша, запрокинув голову. — Упала! Загадывай!

Бараш не мог оторвать взгляда от неё — от того, как восторженно блестели её глаза, как приоткрылся рот, как вздымалась от дыхания грудь. В свете звёзд она была не просто красивой — она была невыносимо прекрасной. Его муза. Его вечная рифма, которая никогда не даётся в руки.

— Чего стоишь? Загадывай! — повторила Нюша, не оборачиваясь. — Я уже загадала…

— Что? — машинально спросил он.

Нюша повернулась к нему. Ночной ветерок тронул её чёлку.

— Не скажу. А то не сбудется. Говорят, нужно загадывать про самое-самое сокровенное.

Она смотрела на него странно — без привычного кокетства, без наигранной капризности. В её взгляде было что-то тихое, как эта ночь, и такое же глубокое, как небо над ними.

— А я… — голос Бараша сорвался. Он откашлялся. — А я, Нюша, когда смотрю на звёзды… я думаю, что они ужасно одинокие. Их много, но между ними — миллионы километров пустоты. И свет от одной звезды к другой идёт так долго, что, может быть, самой звезды уже нет, а свет всё летит… и никто об этом не знает.

Он осёкся, понимая, что сболтнул лишнего. Сейчас она скажет: «Бараш, ты опять за своё? Вечно ты ноешь». И уйдёт.

Но Нюша молчала. А потом вдруг взяла его за лапу снова. На этот раз — осторожно, едва касаясь.

— Глупый ты, Барашик, — прошептала она. — Звёзды не одинокие. Просто им страшно сделать первый шаг. Как некоторым.

Он посмотрел на их лапы, лежащие вместе. Потом поднял глаза на неё.

— Нюш… — начал он и осёкся, потому что слов не было. Никаких. Рифмы кончились. Осталось только это — её дыхание, тепло её ладони и звёзды, падающие в тишине.

— Загадай уже, — сказала она почти строго, но уголки губ у неё подрагивали. — Вон ещё одна летит.

Бараш зажмурился изо всех сил. «Пусть это никогда не кончается. Пусть она всегда будет вот так рядом. Пусть… Пусть я когда-нибудь смогу прочитать ей свои стихи. Все, которые о ней».

Он открыл глаза. Звезда погасла.

— Загадал? — шёпотом спросила Нюша.

— Загадал, — выдохнул он. — А ты? Сказала же, что не хочешь говорить. Но я… я хочу знать. Это… что-то важное?

Нюша долго молчала, глядя на небо. Потом наклонилась и легко, едва ощутимо, коснулась губами его щеки — прямо над краем шарфа.

— Я загадала, чтобы ты перестал прятаться, — прошептала она ему в самое ухо. — И, кажется, уже сбывается.

Она отстранилась и улыбнулась — не как принцесса, не как первая красавица долины, а как просто Нюша, его Нюша. Бараш стоял, боясь дышать. В голове, как сумасшедшие, закружились строки — не мрачные, не тоскливые, а лёгкие, как падающие звёзды.

— Нюша… — сказал он дрогнувшим голосом. — Можно я… можно я буду держать тебя за лапу? Просто так. Без повода.

— Держи, — ответила она просто. — Только не отпускай, когда вдохновение нахлынет. А то ты вечно: «ах, муза, прочь, я недостоин!» и убегаешь в дебри страданий.

— Не убегу, — пообещал Бараш, чувствуя, как внутри что-то огромное, похожее на счастье, медленно расправляет крылья. — Теперь — нет.

И они стояли на холме вдвоём — Поэт и его Муза, которым наконец-то хватило смелости не отвернуться друг от друга. А звёзды всё падали и падали, и каждую из них сопровождало теперь одно и то же желание. Одно на двоих.

— Знаешь, — сказала вдруг Нюша, — а у звездопада сегодня очень правильное расписание. Как раз для тех, кто слишком долго собирался с мыслями.

Бараш впервые за вечер улыбнулся по-настоящему — широко, открыто, даже смущаясь этой своей улыбки.

— Идеальный тайминг, — подтвердил он.

И написал мысленно самую короткую и самую лучшую в своей жизни строку: «Она держит меня за лапу». И рифмы к ней были не нужны.