Амурские волны
Он проснулся первым.
Это само по себе было событием — за все дни болезни Совунья неизменно вставала раньше, и он открывал глаза уже под аккомпанемент кастрюль и запах овсянки. Но сегодня в доме было тихо. Только печь едва слышно гудела, дожигая ночные дрова, да где-то за окном робко пробовала голос первая синица.
Карыч повернул голову и увидел её. Совунья спала в кресле рядом с его кушеткой — неудобно, боком, поджав лапы и уронив голову на крыло. Очки съехали на кончик клюва. Халат сбился. Она была без привычного передника, без градусника в кармане, без строгого медицинского выражения лица — просто уставшая старая сова, которая просидела рядом с ним всю ночь.
Он лежал и смотрел на неё. Сердце билось ровно и спокойно. Температуры не было — он чувствовал это по лёгкости в голове, по тому, как глубоко и свободно дышала грудь. Кризис миновал. Он был жив, здоров и безнадёжно влюблён в женщину, которая спала в кресле, потому что боялась отойти от него хотя бы на шаг.
Он осторожно, стараясь не скрипеть половицами, встал. Замер — проверил, не разбудил ли. Нет, она спала. Тогда он, всё так же крадучись, прошёл на кухню.
Чайник. Где у неё чайник? Вот он, на плите. Вода. Зажигалка. Спички. Он никогда в жизни не заваривал чай сам — всегда был кто-то рядом, кто делал это за него. Сначала мама, потом друзья, потом Совунья. Особенно Совунья. Он так привык к тому, что она подаёт ему кружку, что даже не задумывался, как эта кружка появляется.
Так. Вода в чайнике. Чайник на плиту. Спички. Он чиркнул — спичка сломалась. Чиркнул ещё раз — зажглась. Он поднёс её к горелке, и через секунду синее пламя весело заплясало под чайником. Получилось. Он выдохнул.
Теперь мята. Где она держит мяту? В кладовке, на второй полке слева. Он помнил это, потому что сам сто раз видел, как она её доставала. Он прокрался в кладовку, нашёл банку, отсыпал щепотку в заварочный чайник — и чуть не просыпал всё мимо. Руки дрожали. Не от слабости — от важности момента.
Когда чайник закипел, он залил мяту, накрыл заварочный чайник полотенцем и встал у плиты, ожидая, пока заварится. За окном светало. Снег искрился розовым в лучах восхода. Синица всё пробовала голос.
— Вы что, подожгли кухню?
Он обернулся. Совунья стояла в дверях, заспанная, взлохмаченная, в съехавших набок очках, и смотрела на него с тем выражением, которое он про себя называл «смесь ужаса и любопытства».
— Я завариваю чай, — сказал он с достоинством. — С мятой. Садитесь.
— Вы? Завариваете чай? Вы, который путал заварку с подкормкой для роз?
— Это был один раз. И это была чужая роза. Садитесь, я сказал.
Она села. Он поставил перед ней кружку — ту самую, с надписью «Лучшему пациенту», только теперь она предназначалась не ему. Совунья посмотрела на кружку, на чай, на него.
— Вода не перекипела? — спросила она.
— Перекипела. Но я долил холодной.
— Мяту не передержали?
— Передержали. Но я добавил мёд.
Она поднесла кружку к клюву, вдохнула пар, сделала глоток.
— Горький.
— Я предупреждал, что не умею.
— Но пить можно, — добавила она. — В целом.
— В целом — это уже комплимент. От вас — так вообще овация.
Она сделала ещё глоток и поставила кружку на стол. Потом сняла очки, протёрла их краем халата, снова надела и посмотрела на него долгим взглядом.
— Вы помните, что вы мне говорили ночью?
Он замер. В памяти всплывали обрывки: бред, слова про триста лет, про мифических существ, про то, что она — его дом. Он помнил. Стыдно не было. Странно — да, но не стыдно.
— Помню, — сказал он. — И я не буду извиняться за это. В бреду я был честнее, чем в здравом уме. А это уже показатель.
— Я не прошу извинений. Я просто хотела убедиться, что вы помните.
— Я помню всё. Особенно ту часть, где я сказал, что мы потеряли время. Я был неправ. Мы не потеряли. Мы грели его, как чайник. Долго. А теперь оно закипело.
Она улыбнулась. Улыбка была усталая, но настоящая — не та, которой она встречала пациентов, а та, которую он видел очень редко и только когда они оставались вдвоём.
— Вы сегодня говорите без цитат, — заметила она.
— Я разучился.
— Что, совсем?
— Совсем. Остались только свои слова. Коряво, но своё.
— Мне нравится.
Он встал, подошёл к старому патефону, который стоял в углу гостиной и который он заметил ещё в первый день. Поднял крышку. Внутри лежала пластинка — та самая. «Амурские волны». Он помнил, как она крутила её когда-то, в другой жизни, в другом доме, когда они были моложе и глупее.
— Можно? — спросил он.
— Вы знаете, как заводить патефон?
— Я артист. Я знаю всё, что издаёт звуки.
Он покрутил ручку. Игла опустилась на пластинку. Первые аккорды вальса поплыли по комнате — негромко, чуть потрескивая, но удивительно чисто для такого старого аппарата.
Он повернулся к ней и протянул крыло.
— Ольга. Можно вас пригласить?
— Вы едва стоите на ногах.
— Я едва стою на ногах последние сорок лет. Но перед вами — всегда. Идёмте.
Она встала. Подошла к нему. Они встали в пару — неуклюже, потому что оба были не танцоры, и места между печью и кроватью было ровно полтора шага в ширину. Но когда зазвучал первый вальсовый поворот, они двинулись — медленно, осторожно, приноравливаясь друг к другу.
— Я наступаю вам на лапы, — сказал он.
— Я не чувствую. Я в тапках.
— Это не оправдание. Я хочу танцевать с вами красиво.
— Вы танцуете с женщиной, которая сорок лет не танцевала. Какая уж тут красота.
— Вы сорок лет не танцевали, а я сорок лет ждал вас пригласить. Мы квиты.
Она ничего не ответила, только чуть крепче сжала его крыло. Они кружились на крошечном пятачке — два шага вперёд, поворот, два шага назад. Его лапа лежала на её талии. Её голова покоилась на его плече. Пластинка играла, и вальс, казалось, был написан именно для них — для двух немолодых смешариков, которые наконец перестали бояться.
Когда музыка закончилась, они не разжали объятий. Просто стояли посреди комнаты, и печь бросала на стену их общую тень — один силуэт на двоих.
— Карыч, — сказала она тихо.
— Да?
— Я хочу, чтобы вы знали. Я не ждала вас сорок лет. Я жила. Работала. Лечила. Вязала шарфы. Но каждый раз, когда вы приходили за мятой, я думала: может быть, сегодня. Может быть, он скажет. Может быть, я скажу. И каждый раз мы оба молчали. Я не хочу больше молчать.
— Я тоже, — сказал он. — Я больше не хочу. Я хочу говорить. Глупости, умности, цитаты — всё, что приходит в голову. Я хочу, чтобы вы слушали. И чтобы вы отвечали. Можно?
— Можно.
Она подняла голову и посмотрела на него. Без очков её глаза казались больше и беззащитнее. Он вдруг понял, что она волнуется. Она — строгая, невозмутимая, всегда собранная Совунья — волнуется, как девчонка перед первым концертом.
— Можно ещё кое-что? — спросил он.
— Смотря что.
— Можно я вас поцелую? По-настоящему. Не так, как тогда. Без свидетелей, без оправданий, без температуры.
Вместо ответа она сняла очки и положила их на стол. Потом взяла его за крылья и притянула к себе. На этот раз поцелуй вышел не неловким — он вышел правильным. Таким, каким должен быть поцелуй двух людей, которые ждали друг друга целую жизнь.
Время замедлилось. А может, остановилось совсем. Может, в тот момент в Ромашковой долине вообще перестали идти все часы — и ходики в доме Совуньи, и старый будильник в дупле Карыча, и даже солнце за окном замерло на полпути к зениту. Кто знает. В таких делах время ведёт себя непредсказуемо.
То, что случилось потом, не было ни страстным, ни стремительным, ни похожим на любовные сцены из романов, которые Карыч когда-то декламировал со сцены. Это было неспешное, бережное, неуклюжее движение двух тел, которые давно перестали быть молодыми, но всё ещё помнили, что такое нежность. Скрипели половицы. Сбивалось дыхание. Пуговицы на её халате не поддавались, и он помогал их расстегнуть дрожащими крыльями — теми самыми, которые когда-то срывали овации, а теперь не могли справиться с простой петлёй. Она тихо смеялась над его неловкостью, он ворчал, что петли слишком маленькие, и оба понимали: именно так и должно быть. Без глянца. Без репетиций. По-настоящему.
Было тепло. Печь догорала, но они не замечали. Одеяло сбилось в ногах. Подушка упала на пол. Пластинка закончилась, и в патефоне что-то тихо щёлкало, но никто не встал, чтобы его выключить. Они лежали рядом — два старых смешарика, которые только что открыли друг в друге то, что всегда там было, но о чём никто не решался спросить.
— Знаешь, — сказал он, глядя в потолок, — а ведь я когда-то играл Ромео.
— Я помню, — ответила она. — У тебя был ужасный грим.
— У меня был великолепный грим. Просто публика не доросла.
— Публика в лице меня?
— Публика в лице тебя доросла до всего. Ты — единственная публика, которая имеет значение.
Она повернулась на бок и положила голову ему на грудь.
— У тебя сердце колотится, — сказала она.
— Это от счастья.
— Это от возраста.
— Это от счастья. Я разбираюсь в своих симптомах.
Она улыбнулась и закрыла глаза. Он гладил её по голове, перебирая седые пёрышки, и думал о том, что никогда в жизни не чувствовал себя таким спокойным. Даже на сцене. Даже под гром оваций. На сцене всегда был риск — забыл слова, сорвал голос, не попал в ноту. Здесь риска не было. Здесь был дом. Настоящий. Не дупло, не избушка — а человек.
— Ольга, — позвал он тихо.
— М-м?
— Я разучился падать в обморок. Может, просто давай жить долго? Назло метелям.
— Давай, — ответила она. — Только с одним условием.
— С каким?
— Утром ты съешь овсянку. Я не позволю пациенту умереть от голода после того, как я его выходила.
— Это клизма, — вздохнул он. — Но я согласен.
Она засмеялась — тихо, одними плечами, уткнувшись в его грудь. И он почувствовал этот смех всем телом. Хороший симптом. Лучший.
За окном медленно разгорался зимний рассвет. Где-то в долине Копатыч уже начинал чистить дорожки, Нюша выглядывала в окно, прикидывая, когда можно будет выйти на прогулку, Крош и Ёжик, наверное, затевали очередную снежную битву. А в избушке на дубе два смешарика лежали обнявшись и слушали, как потрескивает печь. И всё было правильно. Впервые за сорок лет — совершенно правильно.