Ночной обход
Первую ночь больной провёл прилично — как выражалась Совунья на утренних обходах, когда ещё работала в полярном госпитале. Карыч провалился в сон, едва допив чай, и до самого рассвета не подавал признаков жизни. Она проверяла его дважды: в полночь и в четыре утра. В полночь он спал, раскинув крылья и сбив одеяло в ногах. В четыре — свернулся калачиком, поджав лапы, и тихо постанывал во сне.
Совунья поправила одеяло, потрогала лоб (всё ещё горячий, но уже не пылающий), отметила пульс и дыхание в потрёпанном блокноте — привычка, которую она не оставляла сорок лет. Графа «Фамилия пациента» осталась пустой. Она хотела написать «Кар-Карыч», но рука дрогнула, и она написала просто «К.». Буква вышла кривая, недовольная.
Наутро пациент проснулся и немедленно начал оправдывать все худшие ожидания лечащего врача.
— Доброе утро, голубушка! — провозгласил он с кушетки, едва она появилась в дверях с подносом. — Вы не поверите, но сегодня я чувствую себя почти живым. Готов к репетициям, гастролям и, возможно, небольшому турне по долине. Как вы смотрите на афишу «Воскресший ворон — бенефис в двух отделениях»?
— Я смотрю на афишу отрицательно, — Совунья поставила поднос на табурет и скрестила крылья. — Температура?
— Отсутствует!
— Это мы проверим.
Градусник был вставлен пациенту под крыло с той же бесцеремонностью, с какой вставляют градусники неразумным птенцам. Карыч возмущённо засопел, но стерпел.
— Тридцать семь и восемь, — объявила она через пять минут, изучая шкалу. — Не отсутствует. Жар держится. Вы остаётесь в постели.
— Но позвольте! Я уже вижу, как солнце играет на снегу, как иней переливается...
— Вы видите это из окна. Лёжа. Из-под одеяла.
— Это тирания, — заявил Карыч, но послушно откинулся на подушки. — Вы злоупотребляете врачебной властью.
— Я злоупотребляю здравым смыслом, — отрезала она. — Завтрак.
На подносе стояла овсяная каша (с мёдом, но Карыч этого ещё не знал), травяной отвар (ромашка, мята, что-то ещё — он подозревал, что валерьянка, чтобы спал) и ломтик лимона. Лимон был встречен овацией — Карыч обожал лимон и подозревал, что Совунья об этом помнит. В остальном завтрак был воспринят как личное оскорбление.
— Овсянка, — произнёс он с трагическим вздохом. — Вы знаете, что сказал один великий артист об овсянке?
— Мне неинтересно, что сказал великий артист об овсянке, — ответила Совунья, но по её клюву скользнула тень улыбки. — Ешьте.
— Великий артист сказал: «Если бы боги хотели, чтобы я ел овсянку, они создали бы меня лошадью». Подозреваю, что это был я. В позапрошлый четверг.
— В позапрошлый четверг вы чуть не замёрзли в собственном доме. Ваше мнение временно не учитывается. Ешьте.
Он ел. Каша действительно была с мёдом. И с маслом — маленьким кусочком, который таял в середине, оставляя золотистую лужицу. Карыч отметил это молча, но ложка двигалась быстрее, чем ему хотелось бы признать.
День тянулся долго. Метель то утихала, то принималась за старое, завывая в трубе голосом, который Карыч называл «критик из заднего ряда». Совунья хлопотала по дому: перебирала травы в кладовке, вязала что-то длинное и бесконечное, гремела склянками в углу, оборудованном под медицинский кабинет. Карыч лежал и наблюдал.
Он заметил, что она двигается иначе, чем в гостях. Дома Совунья не была «врачом на приёме» — она была просто собой: сосредоточенной, иногда усталой, иногда напевающей под нос что-то из старого репертуара. Мелодию он узнал — «Амурские волны». У него дома, в сундуке, лежала та же пластинка. Интересно, она знает об этом?
— У вас там целая аптека, — подал он голос, когда она в очередной раз прошла мимо с мензуркой.
— У меня там порядок, — поправила она. — В отличие от некоторых.
— О, я весь во внимании. Давайте перечислим мои недостатки. Это моя любимая тема.
— Не паясничайте.
— Не могу. Это профессиональное.
Совунья фыркнула и скрылась за дверью кладовки. Карыч улыбнулся в потолок. Фырканье — это хорошо. Фырканье — это почти признание. Когда она действительно злилась, она молчала. Он знал это. Знал слишком много для просто друга семьи и слишком мало для того, чтобы перестать сомневаться.
К вечеру его самочувствие действительно улучшилось — что-то в организме, видимо, отреагировало на тепло, еду и её присутствие. Жар спал до тридцати семи, и Совунья это отметила в блокноте сдержанным кивком. Никаких «я же говорила», никаких поздравлений. Просто кивок. Но Карыч успел заметить, как расслабились её плечи.
— Сегодня спите нормально, — сказала она, забирая поднос. — Если что-то понадобится, я в соседней комнате. Кричите. У меня слух хороший.
— Даже если мне понадобится стакан воды в три часа ночи?
— Даже если вам понадобится стакан воды в три часа ночи.
— А если мне понадобится аудиенция?
— Аудиенция отменяется до полного выздоровления.
Она уже была в дверях, когда он окликнул её — тихо, без обычного пафоса:
— Совунья...
— Да?
— Спасибо.
Она замерла на секунду. Потом кивнула — коротко, почти резко — и вышла, притворив за собой дверь. Карыч остался один в полумраке, глядя на пляшущие тени от печи. Где-то в доме тикали ходики. Где-то за стеной, в своей комнате, устраивалась на ночь старая полярная сова, которая спасла его — нет, не сегодня. Сегодня она спасла его тело. А душу она спасала каждый раз, когда заваривала чай и делала вид, что он зашёл «просто мимо».
Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Возможно, он наконец перестанет паясничать. Возможно.